В зоне листопада. Ч_1.Гл:16-20

LIST_EV

Глава 16. 

Ранний визит следователя совершенно озадачил Никона. После событий последних дней, голова соображала плохо. Требование, уделить около часа времени, для беседы рушило расписание. В коридоре сидели посетители. Катрин, которая должна была решать подобные вопросы, не оказалось на месте. Следователь оказался крайне настойчив, поэтому пришлось перенести визиты последующих двух часов на вечер. Благо это можно сделать, просто передвинув необходимые строки в конец дня. Сообщения о переносе времени визита автоматически попадает к адресату.

Наконец кабинет освободился. Сергей Петрович, поерзав мощной грузноватой тушей, устроился в кресле поудобнее, откинул голову и немного помолчав, заявил:

— Удобные у вас кресла. Прямо волшебные. Поясница болеть перестала. И дышится легче. Можно я молча немного посижу? Отдохну.

— Пожалуйста.

Никон уже махнул рукой на график. Активно предвкушал, как после претензий с поднятием бровей и округлением глаз, пошлет Катрин к следователю выяснять, почему тот сорвал рабочий процесс.

— Я слышал, что перед тем, как делать дизайн этих кресел, проводилось антропометрическое исследование наших сограждан. Плюс — там использован специальный материал с датчиками, способный сокращаться. Как живая кожа. Кресла меняют форму в зависимости от ваших параметров.

— Ого! Мне действительно показалось, что оно немного двигалось, когда я сел. Страшно! Дорогие, наверное?

— Наверное, они того стоят.

— Страна вечный банкрот, а они роскошью балуются. Где смысл? Ну да ладно, на смысл укажет история, — загадочно улыбнулся Сергей.

Затих, откинувшись. Сделал несколько глубоких вздохов. Закрыл глаза. Покрутился из стороны в сторону. Выглянул в окно. Бросил взгляд на Никона. Немного прищурился, вглядываясь в его руки, губы, глаза. Опять посмотрел в окно.

Никон, посидев немного без дела, взял со стола планшет и принялся доделывать отчет за вчерашний день. Так прошло несколько минут. Наконец Сергей, заерзав и вздохнув, спросил:

— Вам интересно, почему я заявился вот так, без согласования с вашим супервайзером в рабочее время?

— Интересно, — улыбнулся Никон.

— Почему вы не спрашиваете?

— Вы просили тишины. Отдыхаете в удобном кресле.

— То есть Вы думаете, что я решил отдохнуть у вас в кабинете?

— Ваши намерения могли измениться после того, как вы сели в чудо-кресло. Вы об этом сами заявили.

— Как же ваш график? У вас не будет проблем с начальством?

— Будут. Перенаправлю к вам. У вас же есть полномочия?

— Есть.

— Ну вот.

Опять повисла тишина. Следователь неспокоен, даже возбужден. Как будто намеревался сделать шаг и не решил еще как. Возможно, даже ждал первого шага от Никона. Возможно, даже опрометчивого, ошибочного шага. Никон чувствовал это. Он читал характер, исподволь бросая взгляды и прислушиваясь  к словам и дыханию. Старался не заразиться возбуждением. Сохранить спокойствие. Мысленно махнув уже рукой и решив не тратить ресурсы на пережевывание происходящего, он плыл по течению, руководствуясь принципом: будь что будет.

— Как прошел вчерашний день?

— Как обычно. Утром на работу. Вечером домой.

— Как Вы обычно проводите вечера?

— По-разному. Вчера вот зашел в супермаркет, прогулялся от метро пешком. Доделал кое-какую работу.

— А позавчера?

— Позавчера с друзьями.

— А сегодня какие планы?

— Сегодня рабочий день закончится на два часа позже. Останется время только доехать домой, приготовиться к завтрашнему дню и лечь спать.

— Понятно. Вас не удивляет мой визит и расспросы?

— Удивляет.

— Почему вы не интересуетесь причинами?

Никон улыбнулся. Он знал: когда надо слушать, а когда спрашивать. Есть люди, которые отвечают на вопросы очень скупо. Задавая вопросы, такие рассказывают больше, чем отвечая. Умение слушать, слышать и понимать — один из важнейших инструментов в его работе.

— Я думаю, что рано или поздно Вы все объясните.

— Рано не желательно, поздно тоже. Все должно быть вовремя, — назидательно отчеканил Сергей Петрович.

— Вы философ.

— Я следователь.

Никон опять не ответил. Решил тянуть до конца. Спешить все равно уже некуда. Если вечером надо будет работать, почему бы сейчас не отдохнуть?

— Как у вас складываются отношения с новым супервайзером?

Никон интуитивно решил не ограничиваться дежурной фразой, типа «нормальные». Выдал правду с некоторыми подробностями:

— Мы давно знакомы. Отношения немного напряженные.

— Немного напряженные.

Следователь процедил фразу, как бы записывая в воображаемый блокнот полезную информацию.

— Как вы относитесь к тому, что у вас с супервайзером такие отношения?

— Когда закончится расследование, я потребую перевести меня к старому супервайзеру.

— Терпите в надежде, что скоро все закончится, — опять констатировал следователь.

— Можно и так сказать.

— Когда Вы видели ее в последний раз?

— Позавчера.

— Где?

— Здесь.

— Интересно. Что она здесь делала?

— Вам лучше поинтересоваться у нее, — мягко съязвил Никон. – Я не всегда понимаю смысл ее действий.

— Мне интересна Ваша версия.

— Как методист оценивала мою работу.

— И как результат?

— Осталась довольна тем, что сделала мне много замечаний.

— А Вы?

— Что я?

Следователь сделал паузу, подбирая слово. Все равно ляпнул что-то не то:

— Довольны?

Никон не сомневался — ищейка, так он теперь называл гостя про себя, хочет вывести его из равновесия. Играет в игру. Улыбнувшись, сделал ход:

— Доволен, что замечания были не очень резкими и некоторые, даже, по делу.

— Понятно. Потом пошли с друзьями принимать успокоительное, наверное?

Пространство между собеседниками снова наполнилось тишиной, которую протыкали и резали быстрые скользящие взгляды. Никон решил сходить в маленькую атаку:

— Думаете, что бы еще спросить?

— Отдыхаю.

Тон явно не соответствовал заявленному статусу. Ищейка опять поерзал в кресле. Посмотрел в окно.

— Хорошо. Отдыхайте. У нас есть еще полтора часа. И потом час обеда.

— Кстати, что это у вас за рисунок такой на стене? Прямо схема связей между фигурантами по нашему делу.

— Ежели похожа, так тому и быть, — отмахнулся Никон. — Хотя мама автора говорит, что это похоже на молекулу.

Следователь, хорошо прицелившись, сделал снимок объемного фиолетового графа.

Никон опять уставился в планшет. У него с трудом получилось переключиться на работу. Мышление уже полным ходом делало анализ ситуации и странного поведения следователя. Вопросы касались Катрин и недавних дней. Ищейка раскачивал его из стороны в сторону и наблюдал за реакциями. Выискивал зацепки и дыры. Что случилось с Катрин? Нетерпение подталкивало Никона задать этот вопрос вслух, но он сдержался. Постарался успокоиться. С сожалением подумал: нет возможности увидеть свои графики, как тогда, во время разговора с начальницей. У него получилось. Биологическая обратная связь работала. Жаль, что он не додумался поэкспериментировать с этим, когда его анамнезом распоряжалась Паула. Та редко не уступала требованиям в положительной обратной связи. Всегда шла навстречу.

Следователь сдался первым. Глубоко и тяжело вздохнув, он не совсем твердой рукой выложил карты на стол:

— Катрин пропала.

Прищурился, наблюдая за реакцией Никона. Ожидая подобного заявления, Никон выдал подготовленный вопрос.

— Что об этом известно?

— Я хочу спросить, что об этом знаете Вы?

— Ничего.

— Точно?

Никон развел руками.

— Хорошо. Тогда я расскажу Вам. Она не вышла сегодня на работу. Как раз должно было случиться совещание у регионального координатора. Ее стали искать. Телефон вне зоны. Отправили домой водителя. Тот обнаружил взломанную дверь. Квартиру обыскивали.

— Ого! – искренне удивился Никон. – Мартин, теперь Катрин. У вас есть версии?

— Есть. Недавно к региональному координатору приходил ваш предыдущий супервайзер — Паула. Она рассказала ему о конфликте. Просила объективно отнестись к версиям двух сторон. Еще ранее, Катрин сообщила ему про ощущение, будто за ней следят. Это чувство появилось, когда Вас перевели. Вы улавливаете тенденцию?

— Слабо, — покрутил головой Никон.

— У Вас есть мотив.

— Вы серьезно?

— По крайней мере, прямо или косвенно об этом сообщили три человека. И вот, кстати. На просторах интернета наши ребята обнаружили занимательное видео о том, как некто в очень странном месте отбирает у Катрин планшет. Вот взгляните.

Следователь протянул экран. Драка за сумку в хорошем качестве Никона расстроила. Неужели даже оператор, снимавший постановку, отвлекся?

— Хочу услышать Вашу версию происходящего.

— Моя версия состоит в том, что в отношениях с Катрин я никогда не думал заходить дальше споров и сарказма. В этом клубе действительно скакал мой баланс. Это должно быть в журналах. И что это такое: злая шутка или сбой в работе системы, надо еще разбираться. Я не тот человек, который будет заходить дальше споров или того, что вы увидели на видео.

— Хорошо, — отступил следователь. – Я понимаю, что в линии Мартин – Катрин Вы случайный элемент. Но проявляющиеся факты свидетельствуют против Вас. Если региональный координатор будет нависать, нам придется обсуждать этот вопрос в другой обстановке.

Грузноватая фигура оказалась у двери так же быстро, как прежде, в кресле. Уже из-за двери долетела фраза:

— Спокойного дня!

Никон отметил скрытый сарказм. Посмеялся. Часть переживаний ушла в смех. Часть влилась в размышления о ситуации. Стало спокойнее. Никон поплыл по течению дальше.

 

Глава 17.

 

Навязчивые переживания, связанные с происходящим вокруг, вернулись быстро. Никон не стал их гнать. Знает: в памяти, в бессознательном, уже полным ходом идет разбор сложной задачи. Задачи, в решение которой его втянули без его согласия. Задачи, которая ему не интересна. Зачем ему все эти убийства и похищения? Он хочет спокойно работать. Приносить пользу людям. Получать хоть какие-то деньги. Потреблять хоть какие-то блага цивилизации. У него и так проблем полно.

Как он не заметил этого? Нагромождение незначительных, казалось, для него событий неожиданно превратилось в неподъемный груз. Откуда она вообще взялась — эта Катрин? Снаряд, выпущенный на той далекой войне, снова попал в цель? Бомба замедленного действия?

Мутная река воспоминаний увлекает пробковое сознание своим бурным течением. Никон не сопротивляется. Сначала осторожно, потом все полнее отдается во власть непредсказуемого течения. Плывет.

 

***

 

С тех пор, как должность супервайзера заняла Катрин, обсуждения работы стали особенно долгими и нудными. Пережевывания одного и того же Никона напрягают. Настя, не смотря на свой подвижный, неуравновешенный нрав, терпит.

— Это же психодиагностика! – двадцать седьмой раз повторяет Катрин. – В методических документах ничего не написано про психодиагностику! Наша задача — мониторниг общего состояния переселенцев и кризисная интервенция!

— Если не написано – это не значит, что нельзя. Все это писалось в полевых условиях. С учетом потребностей! – снова пытается объяснить Никон. – А потребность есть.

— Я здесь супервайзер и я буду устанавливать правила. Психодиагностика существует для тех, кто не может понять человека в беседе, в танце, в игре!

— Есть такие вещи, которые очень сложно и долго понимать в беседе или в игре, — настаивает Никон. – Какая может быть кризисная интервенция без четкого представления о проблеме? Все люди разные. Очень разные. Особенно дети.

— Блин! Мне уже надоело, — влезает Настя на русском. – Забей. Какая тебе разница? Вцепился в эти методики. На хрена оно тебе надо!? Работай, как работается. Не спорь!

— Что ты сказала?! – интересуется Катрин.

— Сказала, что Никон не прав. Что у супервайзера больше полевого опыта.

— Спасибо.

— Сама будешь теперь объяснять родственникам, почему дети прячутся от хлопанья дверей под кровать, не смотря на все уговоры, в каком они состоянии и в чем проблема! — не выдерживает Никон.

— И объясню! – размашисто отвечает Настя. – Все просто! Реакция на травматический стресс!

 

***

 

В детском саду встречают радушно. Мы здесь по рекомендации методиста психологов городского отдела образования. Приятная заведующая. Супермать, готовая сама заботиться обо всех трехстах воспитанниках. С порога начинает рассказ о том, какие здесь замечательные детки и квалифицированные воспитатели.

Первый визит мы делаем втроем. Я, Настя и Лена. Я и Настя – недавние студенты. Лена – звезда, способная очаровать кого угодно. Контакт с руководством налажен. Мы уже пьем чай в небольшой комнатке разрисованной сказочными персонажами. Постепенно переходим к обсуждению проблем.

Заведующая, пусть это звучит и странно, с некоторым удовольствием рассказывает об ужасах, в буквальном смысле свалившихся на детский сад с неба. Мы часто слышим рассказы о кошмарах этой войны. Мы представляем благотворительную организацию. Мы оказываем гуманитарную помощь тем, кто в ней нуждается. Люди любят нам жаловаться. Мы всегда слушаем внимательно. Это наша работа.

Сейчас мы слушаем рассказ о том страшном дне. Очи заведующей и в спокойном состоянии круглы, но теперь… Из широких черных пропастей ее зрачков на нас выскакивают образы переживаний, способные вывести из равновесия даже самых матерых. Она говорит, изредка останавливаясь, повторяясь. В особо напряженные моменты глаза отрешенно замирают на одной точке. Она сейчас тогда:

— Это все из-за них. Аэродром очень близко к нашему садику. Они постоянно пускали свои «Точки» в сторону схизматов. И штаб ихний там находится. Вот и получили в ответ. Накрыли их смерчами. А мы-то тут причем? Вы можете себе представить, когда у вас под окнами взрываются бомбы? Много бомб. А тут детки: и маленькие совсем, и постарше. Мы с ними занимались. Мы их учили, как себя вести. В игры играли. Чтобы они не боялись. Чтобы даже бомбежку воспринимали, как игру. Если воспитатель говорит: гром гремит – мышки прячутся в норку, все лезут пот столики и кроватки. Детки быстро научились. Они же все чувствуют! Вот смотрите, что к нам прилетело.

Заведующая извлекает на свет пакет с железными фрагментами. Высыпает на стол. Мы внимательно разглядываем небольшие цилиндрики и осколки рваного листового металла. Высказываем свои впечатления. Даем обратную связь. Рассказчица, переполняемая эмоциями, продолжает:

— Это детки понаходили. Везде. И на втором этаже, и на первом. На полу, под столами, под кроватками. В деревянных дверях. В стенах. У нас теперь окна все в таких дырочках. Слава Богу — на улице никого не было. Одна группа как раз только вернулась, а вторая собиралась. Мне даже представить страшно, что могло бы произойти. Я бы не пережила.

Зрачки увлажняются. От блеска становятся еще шире и глубже. Страшный рассказ продолжается:

— Ведь в прошлом году, летом. Двадцать второго июня, представляете? Нас же тоже обстреляли. Нарочно такого не придумаешь, как в фильмах про Великую Отечественную. Вот тогда для нас началась эта война. Воспитатель один погиб во дворе. Как мы все плакали. С тех пор — как на иголках. Постоянно ждем угрозы.

 

***

 

Миша не хочет идти. Он боится. Очень боится. Знает — мир опасен. Люди опасны. Не все. Есть люди безопасные. Таких он не боится. Воспитатели, которых он знает, безопасны. Дети в группе безопасны. Прежде, чем убедиться в этом, он долго наблюдал. Несколько дней. Это оказались очень тяжелые дни. Было страшно, холодно и одиноко.

Теперь Мишу опять ведут в неизвестность. Он вяло упирается. Дышит тяжело. Расширенные зрачки, сливающиеся с темно-коричневой радужкой, недвижно смотрят в ближайшее будущее. Мышцы на бледном, болезненном лице немеют. Ноги немного дрожат и плохо держат. Вспотевшая рука норовит выскочить из теплой и мягкой обычно, но жесткой сейчас, ладони конвоира. Сил не хватает.

Вот закрытая дверь. Что за ней? Кто там? Дверь открывается. Там светлее, чем в коридоре. Яркий свет бьет в глаза. Узкий проход между большим окном справа и полками, уставленными книгами, слева. Там кто-то есть. Там разговаривают и чем-то шелестят. Чужие люди смотрят на него. Чужие дети сидят за столом и рисуют. Чужая обстановка кабинета давит. Он хочет вернуться в группу. Не получается.

Миша знает — мальчики не плачут. Плакать это девчачье дело. Но сейчас на глаза наворачиваются слезы. Миша кричит:

— Нет! Я не хочу!

Один из тех чужих, что внимательно смотрел, бросается и приседает перед ним. Что-то говорит, но Миша не слышит. В горле и груди сильно шумит и давит. И видит он сейчас плохо. Почти плачет. Лихорадочно повторяет про себя, что это девочки плачут, но слезы не слушаются. Конвоир уступает. Уводит его к двери и садит на стул. Остается рядом. Гладит по горячей голове. Нашептывает. Дышать становится легче. Миша осматривается. Привыкает к яркому свету. К новым звукам и стенам.

Опять приходит тот чужой. Опять садится рядом и протягивает Мише две вещи. Бумагу и карандаши. Спрашивает, будет ли Миша рисовать, и какой карандаш ему нравится больше всего. Миша смотрит на толстые разноцветные палочки. Гладит их влажным пальчиком. Выбирает холодный фиолетовый. Ему нравится этот цвет. На него приятно смотреть. Не хочется отрывать глаз от него. В голове что-то течет от этого цвета, плавится. Становится легче. Чужой предлагает выбрать еще один. Миша берет черный. Он тяжелый и пустой. Мише часто хочется накрыться тяжелой пустотой. Чтобы не слышать, не видеть и ничего не чувствовать. Он устал от этого непредсказуемого яркого мира. Но мир держит. Миша увяз в нем, как муравей в сладком сиропе.

Чужой предлагает сесть за стол с другими детьми. Миша соглашается. Он уже попробовал провести мягким жирным карандашом по белому листу. Это приятно. Это очень приятно. Такое чувство, словно веревка, опутавшая тебя изнутри, разматывается в жирную фиолетовую линию. В груди становится щекотно. Миша позволяет отвести себя. Садится на стул. Замирает над листом. Чужой спрашивает, что Миша будет рисовать. Отвечает коротко:

— Войну.

Чужие переглядываются. Хвалят выбор и оставляют в покое. Миша начинает разматывать веревки из своей груди. Сначала фиолетовую, потом черную. Мягкий масляный карандаш мажется, еле прилипая. Веревки вьются по белому листу. Как же это приятно. Фиолетовая, черная. Черная, фиолетовая.  Первый танк готов. Гусеницы, башня, ствол. Неуклюжий фиолетовый танкист смотрит слева в центр листа огромными черными глазами. Веревки вьются дальше. Справа на страницу въезжает второй танк. На нем танкиста не будет. Сидит внутри. Это враг. Он хочет убить первого. Хочет разрушить все, что тот имеет. Миша ненавидит его. Он бы разорвал его на части, но не знает как. Становится холодно. Зябко. Миша отодвигает лист с танками в сторону. Водит пальцем по столу.

Чужой замечает это и подходит. Внимательно смотрит на интенсивно закрашенный лист. Различает на нем танки. Спрашивает. Миша односложно отвечает. Ему уже не так страшно, но он не хочет говорить. Чужой не отстает. Предлагает поиграть в интересную игру. Кладет перед Мишей картинку. Просит сказать, что на ней нарисовано.

Сначала Миша не может понять. Он смотрит. Внимательно  вглядывается. Не может понять. Потом вдруг понимает — это рисунок большого жука. Не пугается. Жуки ему нравятся. Он любит рассматривать, как те, перебирая быстрыми лапками, носятся по земле. Твердые, гладкие, блестящие. Сообщает чужому. То хвалит и кладет вторую картинку. Миша опять находит на ней жука. Сообщает. Получает третью. То же. На пятой сразу видит бабочку. Все остальные картинки — бабочки или жуки. После последней, чужой хвалит и предлагает поиграть в еще одну интересную игру. Переворачивает Мишин рисунок и раскладывает на нем восемь цветных карточек. Просит выбрать ту, что нравится больше всего. Миша выбирает фиолетовую. Чужой кивает, хвалит, просит взять еще одну. Миша берет черную. Отдает, затем выбирает коричневую. Немного думает, берет синюю. Затем следуют зеленая и серая. На просьбу выбрать из оставшихся красной и желтой, Миша безоговорочно заявляет:

— Это девчачьи цвета. Я их брать не буду.

Чужой извиняется. Забирает карточки. Дает лист бумаги и предлагает порисовать еще. Миша уже почти не боится. Он начинает чувствовать — опасность ему здесь не угрожает.

 

***

 

Воспитательница — женщина внимательная и уставшая, рада людям, готовым слушать о ее проблемах. Спешит выложить все подробности:

— Миша у нас уже три месяца. И за эти три месяца он меня вымотал. Это настоящий ад! Сначала, как только пришел, неделю ходил как тень. С детьми даже не играл, не шумел. Только по сторонам смотрел, приглядывался. Потом, вроде бы, освоился. Друга себе нашел — Дениса. И тут началось.

Такое впечатление, что у него внутри переключатель щелкает. То сидит на занятии, внимательно слушает. Смотрит своими темными глазками. Потом, вдруг, ни с того ни с сего, встанет и начнет по полу ползать между столиками или под ними. И ничего поделать невозможно. На слова не реагирует никак. Детки на него смотрят. Одни пугаются, а другие тоже начинают порядок нарушать. Мне и жалко его. Они же из зоны АТО приехали. Из-под бомбежек. Я терплю, но ведь есть же и пределы.

А то на прогулке залезет по лестнице на самый верх и сидит там. Снять его не можем. Нам уже в помещение пора идти – прогулка закончилась. А он сидит там и смотрит своими глазенками темными. И не понятно, что делать. Начнешь его снимать – может грохнуться. И оставить его там без присмотра невозможно. Я уже вся как на иголках. Я когда в его глаза смотрю, мне кажется: там не один Миша, а как минимум два. Кстати, вот смотрите.

Воспитательница отрывает от груди книжку-раскраску, показывает первую страницу. Передает Насте. Та начинает внимательно листать. Рассказчица продолжает:

— Видите, как аккуратно все раскрашено! Грибочки, машинки, животные. Все точно, линия в линию. А прописи у него какие! Палочка в палочку. Как напечатано. А теперь здесь посмотрите!

Помогает Насте раскрыть нужную страницу. Грибочков и машинок нет. Здесь есть только бесформенные фиолетовые клубки. Закрашено нетерпеливо, с нажимом, с агрессией. Вертикальные линии плотно накрывают горизонтальные. Так продолжается много страниц. Прописи тоже удивляют. Страница с ровными закорючками вряд сменяется страницей, исписанной странными, замысловатыми иероглифами.

— Как будто переключается что-то, — продолжает причитать воспитательница. – И каждый раз боишься, что произойдет что-то страшное.

— Скажите, может быть есть цикличность в его поведении? Или закономерность? – пытается направить рассказчицу в нужное русло Никон. – Может быть, что-то щелкает его переключателем? Какие-то внешние события.

— Я следила, но не заметила, — задумывается воспитательница. – Невозможно предсказать его поведение. Это, наверное, внутри. Вот, например, когда нас бомбили. Все детки спрятались под столики. Да и взрослые тоже перепугались и под столы полезли. А у него переключатель щелкнул. Подскочил к окну и стал орать: «Сволочи. Террористы проклятые. Всех убью. Кишки ваши по асфальту размажу!». Глазенки круглые, бегают. Пальчики скрючил. Он и так странный, но такого я еще не видела. Вот тогда мне стало вообще страшно от того, что у него в голове творится.

 

***

 

Подвижные черные глаза не могут стоять на месте.
Бегают из стороны в сторону. Иногда вращаются. Миша очень похож на маму. Нет, не внешне. Черты лица вроде бы и другие. Необычность, что читается во взгляде, чувствуется похожей. Тянет холодком, как из погреба. Холодный жесткий голос нарезает эфир:

— Раньше такого не было. Болел, конечно. С почками проблемы. Там у него какие-то сосуды слишком длинные. Мы с ним каждые полгода в Ценоде лежали в нефрологии. Но до того, как они разбили Лабед и мы переехали сюда, он вел себя нормально. Потом как что-то переломилось. Нас тут к психиатру отправляли. Тот сказал — все в норме. Перерастет. Дома каждый вечер смотрит телевизор. Кричит, когда в новостях рассказывают, что схизматы обстреляли город. Клянется всех убить, когда вырастет. Я ему сказала, чтобы в саду вел себя нормально. Пугаю, что выгонят. Тут немного осталось до школы. Надо дотерпеть.

Никон ловит небольшую паузу и спрашивает невзначай:

— А отец, здесь, с вами живет?

Пауза продлевается. Мама смотрит по сторонам. Влево, вверх, вправо. Думает.

— Мы с ним развелись пару лет назад. Он к нам приходил до войны. С Мишей поиграть. Потом, когда все началось, перестал. Миша думает — его взяли в плен схизматы.

— А на самом деле?

— Слышала, что он воевать пошел. Только вы тут никому не говорите, что я вам рассказываю. Мы с Мишей за единую и независимую.

— Все конфиденциально, — спешно заверяет Никон. – Информация будет использована только для того, чтобы разобраться в проблеме и найти решение.

 

***

 

Миша, уже привыкший к новым людям, пытается объяснить, что нарисовано в его каракулях. Показывает на танк с желто-голубым флагом. Тихо говорит:

— Это наши!

— А это? – Никон указывает в сторону танка с красным флагом.

— А это — схизматы проклятые.

Сидящий неподалеку Максим настораживается. Влезает в беседу:

— Ты что дурак? Это наши! А это, — тыкает в сине-желтый танк, — проклятые мутены.

— Это ты дурак! – огрызается Миша и добавляет: — и схизмат проклятый.

— Все. Я тебя в группе закопаю, мутена — обещает Максим.

Переключается на свой рисунок.

Настя приводит еще троих детей. Воспитатели отобрали самых неспокойных и неадекватных, по их мнению. Собирается группа из семи. Настя предлагает поиграть в игру, которую она проводила в лагере разведчиков.  Каждый должен разрисовать красками ладошку, поставить на большом ватмане отпечаток и потом дорисовать руку до картинки. Дети с интересом включаются. Пачкают руки в краске. Локти и лица тоже. Хаотично марают ватман красным, фиолетовым и черным. Максим пытается ухватить Мишу за нос черной ладонью. Миша отмахивается красной. Схизмат и мутена пачкают друг друга с ненавистью. Разгорается битва не на жизнь, а насмерть. Кто-то из детей уже полез пачкать все под стол. Кто-то продолжает уродовать ватман. Воцаряется хаос. Как раз во время апогея заходит старший воспитатель. Злится. Интересуется целью проводимого мероприятия. Недавняя выпускница не может адекватно аргументировать. Никон чешет затылок. Стыдно.

Выйдя из здания садика, спрашивает:

— А действительно, зачем мы собрали  самых девиантных, не знакомых между собой детей в одну группу и дали им задачу на совместную деятельность?  Как ты думаешь, для какого этапа групповой динамики эта игра?

— В лагере разведчиков все нормально было. Здесь дети какие-то не такие. Это вообще ты виноват. Не можешь контролировать.

Настя отмахивается длинной массивной рукой. Закуривает. Замечает:

— А Миша, конечно молодец. Патриот. Остальные — личинки зомби.

— Я бы сказал что все, кто ретранслирует пропаганду — личинки зомби, — бросает Никон. – Тем более, дети, которые своего мнения обосновать не могут.

— Не съезжай. На таких как ты диктатура и держалась, — прищуривается Настя.

Спорить с членом Всемирной организации разведческого движения, который принимал активное участие в событиях на буйной площади, бесполезно. Тем более, если он уже уверен, что зима близко и серые ватники перевалили через забор. И в словах твоих выискивает их заявления. Никон пытается съехать:

— Я имел в виду, что это сильно вредит его психическому здоровью. Детский невроз – это очень страшно. А тут все только подогревается.

— Ой, только не надо твоих диагнозов. Катрин, насколько я помню, это запретила. Все нормально у пацана. Наше дело людей успокаивать, а не психоанализ им проводить.

 

***

 

Большой овальный стол. В центре, навалившись вперед, восседает координатор проекта — Андреас. Массивный, бородатый македонец, с большим носом и кучерявым хвостом. У себя на родине — известный рок-музыкант. Вокруг расселись сотрудники.

Английская речь, повторяемая русским эхом, звучит предельно серьезно. Формат общения задает такой тон.

— Что у нас с безопасностью?

— Ночью обстреляли Волрог и Лабед, — сообщают привычную фразу хором несколько сотрудников.

— As usual. Nothing new.

Обсуждение, приевшихся уже, новостей о плотных бомбежках одних тех же городов, которые, и так слышны из-за горизонта круглые сутки, завершается вопросом:

— Ok. Mental health supervisor!?

Катрин опять немного притормаживает, роется в блокноте, пытаясь найти расписание на сегодняшний день. Наконец, сообщает. Выслушав, Андреас продолжает:

— Хочу еще раз заметить: кроме нас в этом регионе действуют и другие гуманитарные игроки. В некоторых вопросах мы с ними сотрудничаем. Есть ситуации, когда мы можем перенаправить людей к ним. В некоторых областях они наши конкуренты. Это средства массовой информации. Люди должны знать — мы работаем лучше и качественнее. Соревноваться с другими гуманитарными игроками в качестве оказанной помощи нам помогает одна отличительная черта. Мы реагируем на запросы быстро. Намного быстрее, чем они. И мы должны стараться реагировать еще быстрее. Поставлять медикаменты и одеяла в больницы. Оказывать психологическую поддержку. Подумайте как ускорить нашу работу.

Сегодня к нам приезжает репортер. Его зовут Джеффри. Необходимо подобрать такое место расселения вынужденных переселенцев, репортаж из которого растрогает сердца наших европейских спонсоров. Они должны видеть: мы действительно работаем здесь в очень суровых условиях. Помогаем людям, пострадавшим от военных действий и подвергаемся опасности сами.

Катрин строчит в блокнот, активно кивает, всем существом своим, выражая готовность трудиться, ради важного общего дела.

 

***

 

Под оббитой штукатуркой видны ромбики дранки. Дверной проем раскурочен и оттого более кругл, чем прямоуголен. Трубы не просто выглядывают, а торчат из стен, по причине известной лишь одному пьяному водопроводчику. За занавеской в общем зале гудят стиральные машины. На многочисленных, хаотично натянутых веревках, развешаны трусы, носки и пеленки. По сдвинутым вместе столам бегают чумазые дети поменьше. Вокруг сидят мрачные, замученные обстоятельствами взрослые и слушают рассказ Никона и Насти о реакции на травматический стресс. Женам шахтеров не очень интересно, они думают о том, чем сегодня накормить детей. Но комендант поселения сказала, что эта международная организация, кроме промывания мозгов, раздает еще и гуманитарную помощь.

Джеффри, вместе с делегацией хорошо одетых иностранцев и переводчиком, снимает. Местные рады такому вниманию. Готовы рассказать на камеру о своих потерях в этой страшной, никому не нужной войне. Никон все удивляется: почему иностранцы вызывают у этих людей такое доверие и уважение?

Настя берет на руки двухлетнюю Соню, которая уже держит в руках красный фломастер. Воодушевленно рассказывает Джеффри через переводчика о страшных бедствиях, что обрушились на мирных жителей региона и о том, как много работы обрушилось на нее. Рядом сидит Сонина тетя и кивает. Видно — она больше склонна растворять свои переживания в спирте, нежели переваривать их с чьей-то помощью. Джеффри кажется — это добавляет картине красочности и трагичности. Соня начинает разрисовывать Настю. Ей разрешают. Это так трогательно.

Джеффри постарался. Смонтировано качественно. Жалостливая музыка. Жалкие, уставшие лица туземцев на фоне ужасных обдолбаных стен и чумазых детей, играющих в пыли. Спонсоры понимают, что платят не зря. Настя рада десяткам тысяч просмотров и лайкам друзей с буйной площади. Только туземцы никак не могут понять: когда же будет обещанная гуманитарная помощь.

 

***

 

— Как ты думаешь, где граница, которую мы не имеем права переступать?

— Ха-ха. Рассмешил. На самом деле, братец, мы участвуем не столько в кризисной, сколько в гуманитарной интервенции. Так что не парься.

— Что ты имеешь в виду?

— В кризисной интервенции мы сами решаем, что человеку нужна помощь, идем и помогаем ему. Человек не просит. Он, возможно, даже и не догадывался, что ему нужен психолог. Последствия такой помощи могут оказаться даже нежелательными для человека. К примеру, он еще не созрел. Или ты, уставший от интенсивной работы, налажал. При гуманитарной интервенции — тоже самое, только на уровне всего общества, государства. Некоторые люди считают, что развитые демократические государства обязаны вмешиваться для защиты прав человека в дела государств, где таковые нарушаются.

— Я-то стараюсь помочь людям по-настоящему.

— Это уже на твое усмотрение. Нам платят деньги не за это, а за нужную картинку. За то, чтобы наша помощь всплыла, в конце концов, в виде статистики, отражающей ужасное положение дел. Мы разведчики, шпионы, собирающие информацию о нашей многострадальной уродине для людей, которые хотят сделать ее красивее и счастливее.
В их понимании, конечно.

— Мне кажется, что ты преувеличиваешь. Но если ты действительно так считаешь, как же ты тогда здесь работаешь?

— А вот так…

 

Глава 18.

 

Совпадения удивляли Никона все меньше и меньше. Плотность таких событий, в последнее время, возросла в геометрической прогрессии.

Дениса он не узнал. Уж очень сильно тот изменился. Постарел, сник. В выцветших глазах уже не было того энтузиазма похожего на фанатизм.

Зато Денис спросил прямо:

— Помнишь меня?

Никон не ответил. Задумался. Перед ним промелькнули тысячи лиц. Он уже путался.

— Помнишь, мы встречались с тобой на войне, земляк?

Никон вспомнил. Линии от ключевых слов «война» и «земляк» пересеклись в конкретной точке его памяти. Внимательнее вглядевшись в черты, он реконструировал то давнишнее лицо, с которым общался в бытность свою на войне.

— Действительно, память никуда не годится. Стареем, — протянул руку. — Привет земляк! Как поживаешь?

 

***

 

— …привет земляк! Как поживаешь?

Розовощекий вояка в новеньком камуфляже с погонами лейтенанта, со смайликом над желтой ленточкой на рукаве, бронике и с автоматом наперевес машет раскрытым паспортом у Никона перед носом.

— Здорово! – протягивает Никон руку и крепко жмет. – Работаем. Помогаем переселенцам пережить войну. Как воюется?

— Воюется нормально, — широко улыбается. – Ты, значит, Никон, — указывает на паспорт. – Денис. Куда путь держите?

— В Ротамарк.

— Что там?

— Переселенцы, детский садик рядом с аэродромом.

— Понятно, — тянет Денис и переключается на водителя, – откройте, пожалуйста, багажник.

Подзывает сержанта, говорит осмотреть машину повнимательнее.

— А Вы, пан Никон, пройдемте со мной для проверки документов.

Никон под нейтральными взглядами пассажиров вываливается на улицу. Следует за лейтенантом в каптерку.

— Ну что, присаживайся, земеля! Чувствуй себя, как дома!

Пододвигает обшарпанный армейский табурет. Сам валится на пружинящую кровать. Извлекает из-под подушки початую бутылку водки. Отработанным жестом свинчивает крышку. Разливает по пластиковым стаканчикам.

— Мне половину! – пытается найти компромисс Никон. – Еще с людьми работать.

— Чисто символически. Нам тут тоже спать нельзя. Ну, за здоровье! Нам оно тут еще ой как понадобится.

Переводит дыхание, не закусывая. Никон делает маленький глоток, пытается почувствовать жгучий вкус спирта и ставит стакан. Алкоголь всасывается еще во рту. Становится хорошо.

— Эх, закуску бы получше и можно жить. Этот сухпай никуда не годится. Ну что, рассказывай. На родину часто ездишь?

— Раз в пару месяцев. Кататься не близко перекладными. А ты давно был?

— Да уже полгода не был. После того, как эти идиоты из отпуска не вернулись, никого не пускают. Подруга пишет, что еще немного — и уйдет к другому. А она мне, блядь, каждую ночь снится. А, так ты ж этот, психолог. Давай, помогай земляку! Что делать в такой ситуации?

В свой стакан наливает, Никону капает.

— Даже не знаю. Думаю — все разрешится, если вы увидитесь. Или ты к ней приедешь, или она к тебе.

— Говорит, что мамаша ее не пускает. Переживает, как бы драгоценную дочку тут изголодавшиеся мутены или схизматы не похитили. А мы тут на что? Не защитим, что ли? Они что, там не верят в нашу победу?! Давай! За победу!

Поднимает стакан, опрокидывает. Никон опять смакует. Не хочет приехать в пункт назначения поддатым.

— Эй, земляк. Что-то ты за победу слабее, чем за здоровье выпил. Так мы точно не победим. Как там вообще настроения? Что-то волонтеров меньше стало ездить. О чем они там думают вообще в своей столице?

— Там идет война за власть. Не знаю о чем они думают, но о простых людях они точно не думают. Никак не могу понять — зачем вообще все это началось и кому выгодно.

То ли водка действует, то ли хочется охладить боевой пыл пьянеющего земляка. Никон закидывает рациональное зерно на политический субстрат.

— Еще чуть-чуть и мы этих сук сами поедем строить. Может они там думают — мы тут в блиндажах под артобстрелами до старости сидеть будем? Ни хрена! Если не начнут нормально снабжать, сядем на броню и поедем в гости к генералам и чиновникам. У кого оружие, тот и должен порядок наводить.

Хватает стоящий рядом автомат за ствол и бьет прикладом об пол. Затворная рама клацает, сделав половинный ход.

— Взвелся? – интересуется Никон.

— Да ни хрена. Чтоб взвелся, надо со всей дури долбануть. И то неизвестно — приклад развалится или затвор до конца дойдет. Один уже так сломали.

Скрипит дверь. Сержант, проверявший багажник, сообщает — все в порядке и врачей можно отпускать. Никон поднимается, Денис вслед за ним.

— Ну ладно, земеля, еще увидимся. Лечи своих переселенцев. Учи их любить батькивщину.

— Спокойной дороги вам и побольше симпатичных водительниц, — шутит Никон.

— О, за это спасибо. Этого нам тут не хватает. Одни, сука, мрачные схизматы шныряют, чтоб им неладно. Ладно, давай. Будем живы – здоровы.

— Что Никон, набухался?! – язвительно интересуется Андрей, ударяя по рулю.

— Да, так…

— Так иди дальше бухай! И Настюху с собой забирай. А то она обижается, что молодые вояки ее пить не зовут. А мы тут с Катюхой позажигаем!

Приобнимает мадам, сидящую на переднем сидении. Та кивает головой и, с вопросом в темных глазах, пытается повторить слово «позажигаем».

— Переведи ей это как «расслабимся», — играет Андрей.

Никон переводит.

— Я радость, … «позажигаем» тут! – улыбается Катрин Андрею, — Надо спешить. Мы опаздываем в детский сад.

Машина трогается. Никон и Денис машут другу-другу сквозь забрызганное дорожной грязью стекло.

 

***

 

— А…а, доживаю, — махнул рукой Денис. – Война эта здоровье подорвала. Как закончилась, вернулся домой. Разруха, работы нет. Даже те деньги, что должны были за службу, до сих пор не отдали полностью. Выпить нормально не за что. Одна брага. А сколько лет уже прошло. Родина, мать ее, обманула.

Денис закатил глаза, то ли брагу представляя, то ли отчизну разрушенную, что не может сынов своих даже нормальным качественным горючим обеспечить.

— Да уж, — невнятно и печально прошептал Никон, чтобы дать хоть какую-то обратную связь.

— Второй раз бы не пошел за этих сук воевать! – ударил по столу кулаком, задумался ненадолго. – Раньше надо было с плеча рубить. Теперь поздно. Ты, земеля, если шо, руби сразу, не раздумывая.

 

Глава 19.

 

Следователь вмешался в работу, как обычно, неожиданно. Позвонил и настойчиво попросил явиться на станцию метро Баркенс. Никон, привыкший уже к постоянно ломающемуся расписанию, сдвинул ближайшие три часа на вечер. Пострадав мельком о том, что придется работать до восьми, он мысленно улыбнулся предложению Юлии Ведерниковой. Теперь оно казалось не таким уж и экстравагантным. Загрузился в метро. Протарахтел до станции Плейдом, перебежал на Вудендор. Оттуда, долго прождав поезд на разбитой лавочке, нудно дотащился в ржавом, громыхающем словно цистерна товарняка, вагоне до Баркенс. Скудно освещенные, несколько постаревшие, станции сменяли темные, таящие в своих закоулках тайны Города, перегоны, как короткие дни меняют ночи. В метро получилось отдохнуть. Вопреки душераздирающему скрежету стали и сталь, выспаться без кошмаров. Показалось, что без проблем промоталась, пронеслась мимо целая неделя жизни. Длинная ночь – короткий пасмурный день – опять ночь. Несомый напористым и грубым подземным ветром, выкарабкался на поверхность. Город здесь фонил еще большей чуждостью и холодом, чем в центре. Погода портилась. Мокрый обшарпанный бетон вокруг резонировал со свинцовым, с коррозинкой клочковатых облаков, небом. Позвонил. Петрович, как сокращенно называл про себя следователя Никон, ждал его наверху у дороги. Без лишних слов и церемоний запихал в раздолбанный служебный драндулет. Тарахтя неплотно пригнанной дверью и багажником по многолетним ямам, пронесся через развязку на Капитальное шоссе. Никон, привыкший дожидаться, когда все станет ясным без лишних слов, задал лишь один вопрос, который следователь сосредоточенно проигнорировал. Проехав мимо урочища Скинхилл, которое после нескольких суровых зим стало совсем безлесным и пустынным, неожиданно свернул на улицу Индустриальную. Понесся, не обращая внимания на широкие щели в стыках между плитами, по прямой. Вдоль плененной в канаву из плит, речки Сванки. Выехал к ее железобетонному устью, впадающему в древний, тяжко вздыхающий под тяжестью свинцового неба Дисифен. Серые ровные берега уже обжили люди в засаленной и штопаной форме врачей скорой помощи и полицейских. Первые копошились возле фигурки, беспомощно залегшей на носилках. Вторые бродили по округе, внимательно вглядываясь под бывалые ботинки. Следователь прытко выскочив из машины, нагло потянул Никона к врачам.

— Узнаете?!!

Спросил тоном, одновременно сердитым и вкрадчивым. Какие черты характера могли бы порождать такое сочетание обертонов, Никон еще не понимал. Времени не нашлось на такие размышления. Человека он узнал внимательно приглядевшись. Запомнил лицо на первом собрании у следователя.

— Видел пару раз на общем собрании у супервайзера и у Вас. Не помню, как зовут.

— Это Антигония Зограф! – с нажимом и досадой воскликнул Петрович. — Два дня не появлялась на работе и не отвечала по телефону. Координаты коина определить не удавалось. Здесь ее обнаружил проживающий неподалеку бомж.

— Слава Богу, что она жива.

— Откуда вы знаете, что она жива?

— Судя по действиям медиков.

— Она не вполне жива. Она находится в коме.

— Печально.

Никон подошел ближе. Всмотрелся в бледное обескровленное как у алебастровой статуи лицо в кислородной маске. Беззащитная тонкая фигурка, обдуваемая влажными речными ветрами, вызвала чувства жалости и печали. Кисловатые, горьковатые и бесформенные, как подбродившая ягода или фрукт. Никон всегда чувствовал что-то подобное, когда доводилось видеть бренность и хрупкость человеческого существования.

— Если бы Вы знали как мне печально, — согласился следователь.

Никон поинтересовался у врачей:

— Какой диагноз?

— Пока не можем сообщить, — ответили, оглянувшись на следователя.

— Что вы об этом думаете? – поинтересовался Петрович.

— А что я могу об этом думать?

— Вот это я и хочу узнать.

— Для меня загадка, как она здесь оказалась в таком состоянии. Вы были у нее дома? Там никто не рылся?

— Там все в порядке. Почему вы спросили?

— Хочу сопоставить с пропажей Катрин.

— И как?

— Случаи отличаются.

— Как Вы наблюдательны!

Сарказм следователя не сильно уколол Никона, переживания, запустившиеся в нем при виде Антигонии, беспокоили больше. Ответил сарказмом же.

— Спасибо за высокую оценку.

— Я бы попросил Вас взять к себе ее абонентов, — уже серьезно потребовал Петрович. – Тех, что достались ей от Мартина.

— Вы хотите сделать из меня мишень? Приманку?

— А вы предлагаете поручить это той пышной даме, что задавала мне уйму глупых вопросов на первом собрании?

— Почему бы и нет. Она желала пообщаться с вами подольше на том первом свидании. Такое внимание, доставило бы ей удовольствие.

Никона, очень не любившего разного рода манипуляции, поведение следователя начинало злить. Ничего не объясняя, отрывает от работы и тащит сюда. Здесь, наблюдая за реакцией, задает нелепые вопросы. Издевается. После этого, просит помочь в поимке опасного злодея покусившегося уже на жизни троих человек.

— От Вас будет больше толку, — искренне ответил Петрович, не обращая внимания на колкость.

— Я подумаю.

— Хорошо. Об этом решении Вам сообщит ваше начальство. Сами до метро доберетесь?

«Вот же козел!» — еще больше разозлился про себя Никон.

Следователю ответил тоном, резко не соответствовавшим содержанию:

— Хотите рецепт от облысения?! – услышав утвердительный ответ, выдал баян: — Намазываете голову медом. Ждете три дня. Хлопаете в ладоши. Мухи улетают. Лапки остаются.

Не дожидаясь реакции, развернулся. Спешно зашагал по осколкам, хрустящим под ногами, в сторону дороги.

— Самое главное – не дорого! – донеслось вслед.

Шлось, на удивление, легко. Железобетонные промышленные пейзажи одновременно и удивляли глаз, и расслабляли. Дорожки трубопроводов, протянутые высоко над заросшей дорогой. Речка, ворочающаяся сотню лет в бетонных берегах. Огромная сложная и переборчатая мачта изрядно ржавой стальной вышки, натягивающая канаты некогда громко гудевших проводов над Дисифеном. Исполинские стволы труб, еле дымящихся на ближнем горизонте. Все это казалось чуждым и каким-то родным и уютным одновременно. Чуждым, потому, что не пригодно для обитания. Уютным, вероятно, потому, что создано людьми с определенной целью, со смыслом. Несет в себе конкретную бытовую функцию. Атмосфера новых, отвлеченных смыслов, попав в поле внимания и поглотив одновременно, помогла немного высунуть нос из тесного и затхлого замкнутого пространства, обвитого паутиной накапливающихся событий и обстоятельств. Стало легче.

 

 

 

Глава 20.

 

Регионального координатора Никон видел редко. Каждый раз ему казалось — тот вообще не меняется. Человек, с которым беседовал пять лет назад, словно видеоролик или восковая статуя, сейчас предстал в точно таком же виде. Тот же строгий темно-серый костюм, неизвестного Никону, но, вероятно, очень известного миру бренда, на стройной и, одновременно, массивной высокой фигуре. Те же очки в золоченой оправе, с немного затемненными стеклами, на большом и прямом, как у эсминца, носу. Темные стекла так же не могут скрыть тяжелый снежный взгляд. Идеальная крашеная прическа с пробором. Жесткий запах лосьона от челюсти, отшлифованной до блеска.

Никону он почему-то напоминал крокодила. Массивного и сдержанного, плавающего под поверхностью мутной воды до поры до времени, пока на берегу не появится, влекомый жаждой и, желательно, не очень крупный, зверь. Почему воображение нарисовало именно такую интерпретацию для него самого оставалось загадкой. Возможно, сходство заключалось в манере поведения и склонности следовать раз и навсегда выбранному сценарию, инстинкту.

Еще в первую встречу Никон размышлял о том, всегда ли этот «совершенный» субъект так выглядит или только на встречах с подчиненными, дабы произвести впечатление строгости и порядка. Если всегда, то это требовало бы довольно больших усилий. Если человек тратит много сил на совершенствование внешности, значит, ресурс на совершенствование его внутреннего мира тратится не по назначению. Критерии для оценки других у него тоже будут соответствующими. Если только на собеседованиях, то следует отдать должное – хороший актер.

Актер не стал переигрывать и перешел сразу к делу:

— Один полевой специалист мертв, один травмирован. Один супервайзер пропал. Возможно, похищен. Мне известно о конфликте. Катрин поделилась со мной своими выводами о вашей работе. Сообщила о необходимости переаттестации. Что вы об этом думаете?

— Мне известно то, что рассказал следователь, — развел руками Никон. – Наш спор с Катрин сложно назвать конфликтом. Возможно, она видит это так. Я думаю, что она требует формального подхода там, где это невозможно. И наоборот: там где необходима формализация, она ей не нравится. Думаю, что могу обосновать свою позицию. Желательно, перед комиссией.

— Ради разрешения противоречий и выработки более подробных рекомендаций, можно было бы устроить консилиум. Когда найдется Катрин, разумеется.

— Да, было бы очень хорошо.

— Давайте пока отложим этот вопрос и поговорим о другом,- вильнул в сторону. — В связи со сложившимися обстоятельствами, я хочу раскрыть Вам некоторые подробности дела. Перед этим Вы должны подписать договор о неразглашении информации.

Протянул Никону два листа с мелким шрифтом. Дождался, пока тот просмотрит их и подпишет. Продолжил:

— Мнемонет  — высокотехнологичный проект, призванный решить проблему пандемии психических расстройств в вашей стране. Вы хорошо знакомы со спецификой. Понимаете механизмы. Видите результаты. Мы многого добились за время нашего развития. Есть люди, которым это не нравится. Они пытаются повлиять на нашу работу или, даже, разрушить то, что мы с таким трудом построили. Судя по всему, мишенями этих людей стали Мартин, Катрин и Антигония. Я подозреваю: перед тем, как применить к ним силу, их пытались завербовать. При общении с Вашей группой вы ничего похожего не заметили?

Никон выдержал некоторую паузу, давая Говарду возможность продолжить. Не хотел случайно перебить.

— Напрямую никто ничего не предлагал. Намеки, если и были, то я их не понял.

Выслушав ожидаемый ответ, координатор продолжил, вставляя длительные паузы между предложениями:

— Вас могли попросить обойти правила Мнемонета. Изменить чей-то баланс. Рассказать о себе или своих коллегах больше, чем это предполагает инструкция. Показать, как регулируется баланс с терминала. Не переживайте. Даже если что-то такое и было, мы не будем считать это вашей ошибкой. Если вам заплатили, это невозможно доказать. Поэтому, мы в любом случае будем считать это случайностью. Для нас важно знать обо всех случаях выхода за рамки инструкций. Мы ищем возможных агентов.

— Хорошо. Я постараюсь внести в список все детали, которые покажутся мне значимыми.

— Вот и отлично. Мы очень надеемся на Вашу добросовестность. И еще два момента. Мы переведем к вам группу, которая перешла от Мартина к Антигонии. После происшедшего она категорически отказалась работать с этими людьми. Полагает — убийца Мартина и похититель именно в этой группе. Вы надежный и квалифицированный сотрудник. Мы высоко ценим Вашу компетенцию. Надеемся, что Вы сможете справиться с этим непростым заданием. Поскольку теперь вы в зоне риска, в наблюдении за вами буду участвовать я лично. Контроль вашего баланса тоже возьму на себя. Уверяю — постараюсь оградить вас от неприятностей. Прошу Вас подтвердить переход в мою группу контроля. В группу супервайзеров нашего региона.

Никон, поколебавшись, заверил акт перехода биометрической подписью.

Меня не только слушали, думал Никон, выходя из здания центрального офиса. Наверняка попутно и баланс читали. Возможно, еще и окулограмму сняли. И анализ мимики. Теперь эту беседу разберут на мелкие детальки и сделают выводы. Надеюсь, при прослушивании списка противоправных действий, я не думал про Кирилла и других попрошаек.

С другой стороны, я перешел в группу супервайзеров. Меня оценивают, как надежного сотрудника, способного выполнить ответственное задание. Это хорошо.

One thought on “В зоне листопада. Ч_1.Гл:16-20

  1. Zamokid

    «Апоптоз переводится с греческого как опадание листьев или просто – листопад . Живая клетка запрограммирована на управляемое самоуничтожение. Что, если в зоне тоже происходит накачка? Источник этой накачки нам пока не известен.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *