В зоне листопада. Ч_2.Гл:11-17.

LISTOPA

Глава 11.

Сиделось Никону тяжело. Не то, чтобы условия быта выдались такими уж суровыми. Нет. Ему присвоили желтый статус. Комфортная, в сравнении с другими, камера не запиралась. Мог, по работе, ходить в разные корпусы. Единственное, что ему возбранялось — покидать территорию тюрьмы. И, все же, находиться в узилище оказалось тяжело. Напряжение обозленности и обреченности. Запахи уныния и тоски. Чудилось, даже работникам не хочется находиться в этом склепе свободы.

Никона же, в добавок ко всем неприятностям, затерло между двумя сообществами. Между теми, кто сидит и теми, кто охраняет. В обоих он слыл чужим. В обоих сложно было найти друзей, которые бы помогли скоротать и пережить обреченные годы. Печалью своей делился он лишь с часто навещавшей Элеонорой и с изредка навешавшими друзьями.

Можно было бы еще облегчать душу в беседах с супервайзером. Никон бы и рад, будь его супервайзером Паула. Да он так и остался в ведении Говарда. Этому человеку он уже совершенно не доверял. О том, какая может быть связь между им и бандитами, охотившимися за секретами Мнемонета, Никон начал размышлять, еще когда крутил педали, спеша убраться из Города.

 

***

 

Вопрос охранницы, заданный по дороге в рабочий кабинет, застал врасплох:

— Что передать Графу?

Назойливый ухажер, уже затерявшийся за более близкими и насущными проблемами, вновь всплыл на поверхность навозной жижи. Пытаясь сориентироваться и оценить обстановку, Никон ответил вопросом:

— Что Вы имеете в виду?

— Он хочет знать, какое решение Вы приняли после последнего разговора.

— Передайте ему, что все остается по-старому.

— То есть, Вы будете продолжать?

— Да.

— Он просил напомнить, что, в таком случае, вы рискуете жизнью.

Вот, ведь, какие методы! Во время разговора, сообщить о радикальных подробностях Гриф так и не решился.

— Напомните ему, что покушение на жизнь человека и, тем более, сотрудника Мнемонета может стоить ему дорого.

— Хорошо, я передам.

 

***

 

Второе предупреждение произошло через неделю после разговора с охранником. Голубое небо без единого облачка, за ржавой решеткой прогулочного дворика, радовало глаз и успокаивало душу. Свежий морозный воздух приятно щекотал ноздри. В такие минуты хотелось надеяться и жить. Чем Никон и наслаждался, стоя в сторонке от кучкующихся зеков. Человек подошел тихо и незаметно. Шипя, спросил:

— Ну, что, фраерок. Мне тут кусочек печени твоей заказали. Готов поделиться?

Махнул перед Никоном заточенной ручкой от ложки. Махнул осторожно, так, чтобы предмет не попал в поле зрения камер видеонаблюдения. Здесь пустить заточку в ход он вряд ли бы решился.

— Кто заказал?

— Ты знаешь кто.

— Не готов.

— Тогда делай выводы. Сдашь — прирежу.

Никон разозлился. Вежливая охранница, не махавшая перед носом острыми предметами, к грубости не располагала. Этот же, рассуждающий о печени с остатком ложки в руке, раздражал. Пошел в атаку:

— Передай Графу — если он не успокоится — у меня на воле есть человек, который его успокоит и принесет мне в передачке кусочек его печени. Понял?

Мясник удивился. Огляделся по сторонам.

— Ты что, не понял? Оплачено все. Зачем тебе его печень, если у тебя своей уже не будет?

— Ну передай, чтобы отменил заказ. А то пожалеет.

— Это теперь наши деньги. Никто их отдавать не будет. Тебя сейчас прирезать или попозже?

Никон, повинуясь раздражению, ответил жестко и коротко, зло глядя в мутные выцветшие глаза:

— Сгинь!

— Да я тебя…

Человек начал было махать перед Никоном заточенной ложкой, напряженным гнусавым голосом рассыпая угрозы. Вдруг — осекся. Побледнел. Зашатался. Рухнул на пол. Никон же безучастно стоял и наблюдал, как широко разинутые глаза стекленеют и закатываются. Рот пытается жадно ухватить порцию воздуха. Пальцы, уже не способные удержать самодельное оружие, скрючиваются, скребут пол. Когда подбежали товарищи, наблюдавшие за разговором со стороны, человек уже был мертв. Сгинул, как и пожелал ему Никон. В толпе заключенных послышался ропот:

— Сука мнемонетовская!

— Человека отравил!

— Ты — покойник.

 

***

 

Охранники напали без предупреждения. Замок в камере Никона можно было запирать и снаружи, и изнутри. Запирать изнутри тюремную камеру Никон считал абсурдом, но все же, из осторожности пользовался такой возможностью. Полуночный сон получился рваным, тревожным. Чудовища, посещавшие сны в последнее время, становились все страшнее и агрессивнее. Перевозбужденная и уставшая нервная система, готовая к скатыванию в закономерную депрессивную яму, реагировала на такой отдых болезненно остро. Приглушенный щелчок замка, хоть и слился почти с ночными шорохами, но все же послужил для Никона сигналом. Открыв глаза, он посмотрел в сторону приоткрывшейся двери. В нее скользнули двое. Тихо направились к его двухъярусной кровати. Никон быстро вскочил. Громко спросил:

— Что случилось?

Охранники — это стало понятно по знакам отличия, ничего не ответили. Молча пошли на Никона. В двушке оказалось тесно. Наступающим пришлось выстроиться в колонну. Первый – массивный здоровяк, проворно кинулся на жертву, прижавшуюся к стене у стола. Блокировать удар эмалированной миски в голову не успел. Отскочив от тычка ногой назад, налетел на второго. Почему он не попытался нанести ни одного удара здоровенными кулаками? Никон подумал, что лишние следы драки им не нужны. Угадал. Здоровяк схватил с кровати матрац с одеялом и подушкой и, закрывшись им, как щитом, проворно кинулся вперед. Деться в тесном помещении от бульдозера некуда. Никон попытался нанести удар по держащим щит рукам, но получилось мягко и смазано. Тоже уперся в матрац, стараясь энергичными толчками вытеснить нападающих из камеры. Они оказались тяжелее. Удары босыми ногами по голеням тоже, кроме сдержанных матов из-за матраца, ничего не дали. В конце концов, Никона прижали к стене и начали душить. Сейчас он пожалел, что ранее, в пылу боя позабыл о возможности звать на помощь.

Вдруг давление спало. Послышался сначала один звук падающего тела, потом рухнул, накрыв здоровяка и матрац. Почти так же, как и человек с ложкой, эти двое испустили дух за десять секунд.

 

***

 

— Вам не кажется странным, что рядом с Вами за две недели погибли три человека?

Говард спокоен, как обычно. Так, словно настоящий повод для вопроса его вовсе не волновал.

— Мне кажется странным, что эти люди напали на меня в тюрьме! – углубился в обсуждение Никон.

— Вам интересна причина их смерти?

— Я видел журнал коинов. Похоже на стандартную блокировку агрессии.

— Да, Вы правы. Почему же они погибли? А не пришли в себя через час? Вы не чувствуете вины?

Никон парировал вопросом:

— А что говорят патологоанатомы?

Говард промолчал. Ушел не попрощавшись.

 

Глава 12.

 

Этот человек не молод. Далеко не молод. Но в глазах горит тот огонек, что вспыхивает у мальчиков, когда они обнаруживают в себе способность раскрывать секреты и тайны. И огонек этот, видно, никогда не угасал, как у многих, и тайны манят круглосуточно. Все его тайны находятся в зоне. Как только разговор приближается к теме, человек со странным прозвищем Клатсер, так и спрашивает:

— Вы бывали в зоне!?

Никон усмехается. В какой зоне!? У нас тут много зон! Зона психической пандемии. Зона радиационного заражения. Зона затянувшихся позиционных боев, которую почему-то называют демаркационной. Город – сам по себе стал зоной. В нем тоже много разных зон. Начиная от СкинХилла и заканчивая тюрьмой, в которой мы сидим. Никон уточняет:

— О какой зоне Вы говорите?

— О радиационной.

— Не бывал. Что там интересного?

— Я вам расскажу! Вам, наверное, будет интересно узнать, что такое волны? Слушайте. Когда будете получать нобелевскую премию — не забудьте и обо мне упомянуть.

После взрыва там стало еще опаснее. То, о чем фантазировали десятилетиями, материализовалось. Я и раньше бывал там, до войны — ничего особенного. Единичные артефакты — и те особой ценности не представляли. Потом многое изменилось. Портал я нашел в нескольких милях от воронки. Очень странный портал. Не те, к которым мы привыкли. Радиационный фон вокруг него, в радиусе сотни метров, в пределах нормы, хотя, вокруг — сильно завышен.

Это — обелиск. Метра три в высоту. Четырехгранный, как сильно вытянутая усеченная пирамида. В основании чуть больше метра шириной. Я так и не понял, из чего он сделан. Ни кусочка отколоть не получилось. И алмазным полотном пилил. И победитовым отбойником бил. Не выходит. Покрыт сложным геометрическим узором из треугольников, трапеций, пятиугольников и шестиугольников. В некоторых, особо крупных, есть знаки. Фотографии показать не могу потому, что электроника возле него не работает. А такой оптики, чтобы с нескольких сотен метров снять, у меня не было – дорогая.

Долго я возле него провозился. Неделями жил. И зарисовывал, и подкапывался – взвесить пытался и плотность определить. Очень плотный — материал науке не известный. Весь его ощупал. Очень он на ощупь приятный. И, как бы сил от такого контакта прибавляется. Я там возле него почти ничего и не ел. Даже не хотелось. В один прекрасный момент я руку в пятиугольник, как раз по размеру подходящий, положил и подумал, что не плохо мне было бы узнать. Что узнать, я так и не понял. Просто подумал — хочу знать, что происходит. И глаза закрыл. И замер так на несколько минут.

Глаза открываю, вижу – небо другое. Желтоватое. Хоть и прозрачное, но будто негативное. И облака по нему сероватые. И вокруг все цвета немного поменяло. Трава с фиолетовинкой стала. Поудивлялся и пошел по окрестностям прогуляться. Все вроде бы и на месте осталось. И деревья на месте. И осколки бетонные от взрыва. И пост радиационного контроля вдалеке. К нему я стараюсь не ходить. Вояки оттуда постреливают. А пост же тот — в стороне Города. Всегда его лесом обхожу. А теперь смотрю — за постом, тоже, значит, в стороне города, в небе тень висит. Нет — даже не тень. Прозрачный такой силуэт. Представьте прозрачную луну, немного приплюснутую. Из нее выходит множество тоненьких ниточек и вниз тянутся. Так, словно к Городу тянутся. Или можно представить приплюснутый воздушный шар, который на множестве тонких шнуров удерживают, чтобы не улетел. Я — в бинокль. У меня тридцатикратный, большой. Смотрю — тоже самое. Висит этот шар огромный. Кажется что над городом. Решил пойти посмотреть поближе. За день на велосипеде полтинник отмотал в сторону Города — висит. На следующий день — еще полтинник. Висит этот шар прозрачный. Прямо над самым Городом. И ниточки от него тянутся, как паутинки. К улицам тянутся. К домам. К людям. В Город въезжать не стал — страшно. Люди меня не замечали. И некоторые были больше на подгнивших мертвецов похожи, чем на живых людей. И к ним ниточки тянулись. Один раз чуть машиной не переехали. Посмотрел с краю — и обратно, к обелиску. Как назад ехал – все оглядывался. Вдруг вижу: к этому шару по воздуху девушка плывет. Такая же прозрачная. Красивая. Косы развеваются на ветру. К шару подошла, руки в него засунула и вытащила оттуда ребенка. Я так и не понял — девочка или мальчик. Даже пожалел, что отъехал уже. Вытащила, значит. К себе прижала и улыбается. И малой улыбается. Как мать и дочка. Так они некоторое время стояли. Потом из-за шара выкатывает зверюга. Что-то среднее между мохнатым волком и небритым заросшим мужиком. Лапы здоровые, когтистые. Морда звериная. Пасть огромная. Выходит и подбирается к ребенку. Девушка малого в шар быстро спрятала, а сама стоит, на зверя глядит. Тот на нее зубы скалит и лапами машет. Все ближе и ближе. Потом как прыгнет. Вцепиться хочет. А девушка в сторонку отшатнулась. Плече он ей расцарапал. А в руке ее палка появилась. Тоже прозрачная, как ледяная. Может и меч даже. Она этой штукой по зверю и полоснула. Ему тоже больно, но он не отступает. Кругами ходит, приноравливается. И тут я чувствую – волна пошла. Я всегда волну хорошо чувствую. Хоть сильно меня и не задевает. На ногах остаюсь. В здравом уме и доброй памяти. Некоторые, вон, пока не слягут, не замечают. А я сразу замечаю. Может от того и устойчив — правильно реагирую. Так вот, они дерутся, а волна с каждым ударом все накатывает. Тут даже мне плохо стало. На  землю свалился с велика. Но в бинокль все равно смотрю. Долго они дрались. Зверюга барышне все плечи расцарапал. В горло метил. А девушка его палкой хорошо исполосовала. Шерсть погорела на нем. И кровь сочиться начала. Когтей пару, показалось, потерял. Потом, видно, устал. Побродил вокруг и за шар пошел. Из шара ребенок вылез. Помахал ей рукой и спрятался. И она ушла. Я на земле еще пару часов отлежался. В себя пришел. На велик — и к обелиску. Ночью доехал. Шар все так и висел. Больше ничего не было. Нашел этот пятиугольник, прижал руку. Сказал, что хочу обратно, в наш мир. С первого раза не вышло. Два часа просидел на этой траве фиолетовой. Потом приснул. А проснулся уже здесь. В нашем мире. Обелиск на месте. Забрал вещи, поспешил в Город. Здесь все по-старому. Волна как раз прошла. Все полудохлые по конурам лежат. На улице самые выносливые шатаются. Ездил я потом опять к этому порталу. Все там облазил — не нашел. Или вояки забрали. Или сам исчез.

 

***

 

Письмо пришло в тот же день. Мама Егора прислала. Того самого мальчика, что после тестирования малевал на стенах созвездия или, даже, молекулы. Никон уже и забыл про юного художника. Вероника, как и положено заботливой матери, помнила. В тревожных снах, наверное, видела этот рисунок как Менделеев свою таблицу или Кекуле, необычную для его времен, циклическую молекулу бензола. Докопалась. Догадалась. Узнала. Поспешила сообщить:

«Здравствуйте Никон. Слышала о суде. Считаю, что это ошибка. Знаю Вас как достойного и внимательного человека. Егору Вы помогли. Помните, он нарисовал на стене замкнутый граф-созвездие фиолетовым карандашом? Я тогда предположила еще — это молекула с циклами. Похоже, что так и есть. Я обнаружила вещество, имеющее такую структуру. Вернее, мне коллеги помогли. Вещество называется гармин. Это алкалоид, содержащийся в корнях гармалы. Он является ингибитором моноаминоксидазы-А. Способствует накоплению нейромедиаторов. Стимулирует центральную нервную систему. Вы и так это знаете. Является психоактивным веществом. Я таким не занималась. Может быть, вы догадаетесь, откуда Егор мог взять эту формулу. И почему именно гармин? Не опасно ли это?

С уважением, Вероника.»

 

Глава 13.

 

Спишь, бывает, спишь. И не плохо совсем, но и не хорошо. И не голоден, вроде, но и не сыт. И не морозит сильно, но и так, чтоб тепло было — так лишь изредка. И не печально особо, но и не радостно. Серое, теплое состояние. Разлитое, всепоглощающее. Одно слово — зимовка. И кажется — нет этому конца и краю. У некоторых людей так проходит вся жизнь. У некоторых, иногда, происходят события, больно и неожиданно разрушающие еле теплое и душное, трясинообразное узилище.

Мультикоптеры приземлились на крыши тихо и мягко. Электрическая тяга на сверхпроводниках, компактные ядерные источники питания и компенсатор вибраций уже давно превратили эти летательные аппараты в маневренный и удобный транспорт. Обитателям зарешеченных корпусов сразу показалось, что среди зимы на Цитадель налетел, озвученный громом, сильный ураган. Потрепал ржавую жесть кровли, сдул застиранное до дыр белье, сушившееся на ледяных прутьях. Один сел на возвышающуюся часть корпуса Нипылотс, второй на центральную часть корпуса Икнетак, а третий прикрышился на угол корпуса Икнилатс.

Боевые дроны, охранявшие обычно зону с воздуха ночью, рухнули еще до подлета коптеров. Словно управляемые пьяным оператором, один за другим, они начинали раскачиваться из стороны в сторону, крутиться на месте, переворачиваться. Разбивались о стены и об асфальт. Люди в темно-серых, неожиданно теряющихся в полумраке костюмах, выскочили резво и слаженно. Пока охрана панически раздумывала о том, что это может происходить в три часа ночи и пыталась дозвониться вышестоящему начальству, снайперы заняли позиции и запретили всякую возможность ответного огня.

Проникновение в здание стоило двух минут завывания универсальной пилы. В коридорах корпуса Икнилатс послышалась тихие щелчки автоматических винтовок, взрывы светошумовых и шипение дымовых гранат, мягкий топот ботинок с интеллектуальной амортизацией. В камерах завелась возня. Нападавшие принесли с собой несколько болгарок и портативных плазморезов. Отдали узникам первых же вскрытых апартаментов. Вместе с инструментом принесли несколько мешков легких и компактных, пластиковых, кроме ствола и затвора, пистолетов — пулеметов. Патронов тоже не пожалели. На всем протяжении коридоров расклеили к стенам небольшие серые мыльницы.

Когда камеру, в которой ночевал Никон, вскрыли — нападавшие уже улетели. Забрали с собой нескольких узников и упорхнули, изредка отстреливаясь от чрезвычайно смелых и опасных попыток охраны поразить коптеры из стрелкового оружия. Корпус гудел. По коридорам шарахались перевозбужденные узники с болгарками и автоматами. Это удивило Никона потому, что все они должны были лежать и ждать, когда коины по команде с сервера отключат экстренную стабилизацию. Особо нервные и неуравновешенные действительно лежали – коин сработал в автоматическом режиме.

В толпе сразу нашлись командиры, готовые управлять запущенным извне и обратившимся было в хаос революционным процессом. После непродолжительной драки за оружие, и исключения из конкурентной борьбы наименее приспособленных к совместному труду и обороне, быстро сформировался костяк, готовый действовать слаженно. Одни побежали по камерам строить неактивную часть населения. С требованием, если и не дежурить у входов, то хотя бы забаррикадировать и сторожить окна. Другие заступили на вахту у главных дверей, загородившись от возможной контратаки разнообразной мебелью и подручным хламом.

Снаружи уже вовсю жужжали полицейские дроны, с большим опозданием поднятые по тревоге. На крышах соседних высоток мерзли спросонья снайперы. Кого-то особенно неосторожного и любопытного, подстрелили через окошко. Ситуация стабилизировалась к обеду. Щелкать одиночными с обеих сторон перестали. Наладили видеосвязь. Даже договорились о том, что в обмен на жизнь заложников из числа охраны и некоторых узников, осаждающая сторона не будет бить стекла и отключать отопление.

В новой системе невольных отношений, Никон опять оказался в числе заключенных. Некто, дядя Горя, обходя камеры в поисках желающих побыть потенциальными, ради еды и тепла, убиенными, узнал работника Мнемонета, задававшего ему давече вопросы скучные и подозрительные. Тыча твердым дулом в спину, вытолкал из камеры, которую покидать ох как не хотелось, в темный коридор. Никон, имея уже некоторый опыт, изловчился вмазать конвоиру апперкотом и завладеть его автоматом. Ролями удалось поменяться ненадолго. Привлеченные трехэтажными матами, сплевывающего кровавые слюни, Гори прибежали еще двое с автоматами. Объяснили Никону, что это недоразумение и надо просто пройти с ними и разобраться. Так он оказался в актовом зале, где перед внимательным зрачком камеры уже сидела потрепанная охрана в наручниках и группка, загрустивших от вечных гонений, стукачей, лжецов и других нетоварищей, прослывших редисками и ненадежными людьми.

Лотерея, придуманная для стимуляции медлительных и несговорчивых властей, была предельно проста. Пятьдесят два человека, в число которых вошли и плененные охранницы, тянули из колоды по одной карте. Обладатель пикового туза должен был принять в свой мягкий, дрожащий и плохо пахнущий от страха организм твердую и быструю стальную пулю прямо перед камерой. Тянуть оказалось страшно, но выбора никакого не было. Хоть своей рукой тяни, хоть чужой – все равно достается верхняя, в абы как перетасованной колоде, карта. Никон взял сам. Посмотрел. Тройка червы. Выдохнул с облегчением. На этот раз злосчастный туз достался мрачному и лысому худощавому мужчине. Его и повели к черной пропасти, смотрящей в зал. Прямо в центр кадра. Человек, которого дядя Горя называл Крин, исполнить приговор вызвался сам. Намотав на голову платок так, что для обозрения остались одни тяжелые и колючие глазки, расположился в том же кадре, уткнув автомат в левую подмышку жертве. Скомандовал:

— Назовите свое имя и статью! Четко и громко!

— Медяйко Владислав Иванович.

Голос подрагивал, но приговоренный к расстрелу старался держать себя в руках.

— Статья!?

— Триста шестьдесят восьмая. Взятка.

— Интересно! Какую должность занимали и в каком году?

— Заместитель губернатора. Пять лет назад.

— За что взятку брал?

— За тендер.

Крин, внимательно выслушав, уставился в камеру:

— Слышали!? Кто там теперь при власти? Медяйко Владислав Иванович. Заместитель губернатора. Наверное, ваша оппозиция. Вытянул пикового туза. За час вы должны сложить у входа консервы, водку и сигареты. Еще десять аптечек.

Обернулся к группе, стоявшей вне кадра. Крикнул:

— Что там еще надо?

— Тонну консерв на первое время, — послышались советы. —  Хлеба и печенья. Сигарет разных десять ящиков. Водяры побольше! Чая и кофе десять ящиков. Сахара тонну, в мешках.

— Водки только три ящика, — перекричал всех Болт.

Постепенно он занимал позицию лидера. Довольно трезвый и острый ум, при большой физической силе, заставлял окружающих прислушиваться.

— Почему мало так?

— Чтоб ты, Косяк ходячий, не ужрался и палить куда попало не начал. Водка только для тех, кто вернулся с наряда!

— Правильно! – поддержали Болта остальные. – Дисциплина нужна!

— Примусы с топливом и крупы разные!

Крин повторял все, что удавалось разобрать в жадном и суматошном споре на камеру. С каждым словом, все больнее тыкая заместителя в ребра. Резюмировал:

— Через час видео расстрела этого вашего политика попадет в интернет. Спутниковый канал вы не заглушите. Весь мир узнает, что вы зажали за его жизнь несколько тонн продуктов. Время пошло!

Уселся в первом ряду. Тоже в кадре, но уже за спиной жертвы. Подпер подбородок левой рукой. Так, словно сидит на одном из скучных представлений тюремного театра, которых, впрочем, до настоящего момента, здесь уже давно не бывало.

С безопасностью канала революционеры погорячились. Люди в сером, конечно, оставили тарелку, смотревшую теперь в далекое вольное небо, сквозь тюремную крышу, с чердака. Она могла автоматически настроиться на любой из трехсот геостационарных спутников, что висели на куполе. Но дроны, хаотично шнырявшие над крышей, закрывали любой спутник за полминуты. Ловили вектор и собирались стайкой прямо на линии, связывающей фокус тарелки и антенну приемника.

В ожидании вердикта час пролетел быстро. Никаких продуктов у главного входа не оказалось. Человек, ведший переговоры с той стороны, убеждал, что еще не успели собрать все необходимое. Уставший и вялый, в съехавшей набекрень серой шапке старого армейского образца, делегат не вызывал никакого доверия. Неуверенные слова о том, что в требуемом количестве пока удалось собрать только водку, всех сначала рассмешили, а потом разозлили. Хаотично посовещавшись, новое руководство корпуса решило дать на выполнение требований еще час. А для того, чтобы хоть как-то отреагировать на халатность вялых властей, рядом с заместителем поставили еще одну жертву. Карты уже не раздавали, а просто вытянули одну из другой колоды. На этот раз выпала бубновая дама. Несчастным обладателем карты оказалась одна из охранниц.

Почему из тридцати двух охранников, взятых в плен, двадцать девять оказались женщинами? Вероятно, потому, что во время штурма они сидели тихонько под кроватями, и слушали, как часть охранников-мужчин, героически гибнет в перестрелке. И, возможно, наблюдали в окна, как вторая часть охранников-мужчин позорно убегает из корпуса под пулями снайперов. Как бы там ни было, врожденные инстинкты позволили дамам сохранить жизнь в очень сложной ситуации. То, что некоторые из них лишились деталей строгого уставного туалета, получили клички и уже были по нескольку раз проиграны в карты — сущие мелочи.

Полная, кряжистая дама, без кителя в одной порванной блузке, услышав свою карту, расстроилась. В ответ на требование поднять руку с бубновой дамой вверх, вжалась в кресло, завертела круглой головой. Это не скрылось от зорких глаз организаторов лотереи.

— Давай, вставай, красавица! Как зовут?

— Люда.

— Не переживай, Люда. Карта так выпала. Молись теперь,  чтобы твои там не скупились.

Вытолкали обладательницу проигрышного билета в кадр. Заставили сквозь слезы дрожащим голосом напеть пару песен и гимн.

Через час история повторилась. Засыпающее уполномоченное лицо еще менее внятно объясняло срыв поставок продовольствия. Болт и его отряд начали терять последние капли, и без того дефицитного, терпения. Как назло, вторым проигрышным билетом оказалась червовая тройка. Никон поднялся сам, не дожидаясь неизбежных и унизительных пинков. Войдя в кадр, представился:

— Никон Тенко. Штрафной сотрудник Мнемонета. Статей много. Ограбление абонента, нападение на регионального координатора, порча имущества и разглашение тайн Мнемонета.

— Так че, это вроде нормальный мужик, — прокомментировал Крин. – Может другого?

Дядя Горя, почему-то, сильно невзлюбивший то ли Никона персонально, то ли сотрудников Мнемонета вообще, быстро парировал:

— В Мнемонете нормальные люди не пашут. Я этих сук хорошо знаю. Тоже, сто пудов, стукач.

Никона оставили. Час трясущихся ног и судорожных размышлений настал быстро. Крин, в длинной, но немногословной речи, несколько раз повторил, что в смерти людей виновато правительство, затягивающее поставки необходимого жителям продовольствия. Вытолкал ушедшего в себя Медяйко поближе к реальности и камере. Твердой рукой выпустил два одиночных в сердце. Бывший помощник губернатора и взяточник, совершенно неоправданно оказавшийся в тюрьме для психов-рецидивистов, рухнул на пол. Выражение удивления на вытянутом, морщинистом лице сменилось напряженной страдальческой гримасой.

— Через двадцать минут будет убит еще один заложник.

Крин старался говорить так же твердо, как и раньше. Но голос немного подрагивал вместе с правой рукой, обвисшей под вдруг непомерно возросшей тяжестью автомата. Убить человека в упор перед камерой — это вам не за угол стрелять. Даже у самого отмороженного сердце сбиваться с ритма начнет. Когда очередь дошла до следующей жертвы, в отделе по связям с государством и контролю заложников, разгорелся спор. Люда вытянула смертельный билет второй и, по правилам игры, должна была следовать за Медяйко. Но, в тоже время, убивать женщину — совершенно неразумно, хотя бы исходя из бытовых соображений. Баба в коллективе бандитов нужна всегда. Даже, если она полная охранница. Тем более, нормальная, а не те сумасшедшие, что сидят в женском корпусе. Посокрушались о том, что надо бы вообще исключить дам из лотереи. Стрелять вторым решили Мнемонетовца.

Никону тут же вспомнились заблудшие философы из монастыря с их замысловатыми рассуждениями о жизни, смерти и предопределении. Что бы они сказали теперь, видя едкого собеседника в главной роли универсальной трагедии всех времен и народов под названием казнь? Неужели о такой вот смерти, еще в момент рождения было известно великим сценаристам вселенной?

Крин начал поднимать пистолет-автомат. Рука его была уже не такой твердой. Отчитывая последние вдохи, Никон все повторял по кругу, в полголоса, единственное усвоенное в монастыре, заклинание:

Sanctus Deus, Sanctus fortis, Sanctus immortalis, miserere nobis!

Федор, почему-то, все время напевал его во время работы. Оно так въелось в мозг, что теперь, в минуты наивысшей опасности и напряжения, само завертелось в мыслях и на языке. Дверь распахнулась от удара ноги. Вошедший, быстро оглядевшись, заметил начитывающего Никона.

— О, псих! Здарова! Тебя тоже в эту компанию неудачников определили. Как оно? Жилки трясутся? Жизненкой своей, небось, и не рисковал ни разу?

Заметив Крина с автоматом, Виктор заспешил:

— Эй! Мне с этим психом потолковать надо!

— Не мешай! – отмахнулся Крин.

— Он должен мне по самое нимогу! Пусть должок сначала отдаст. Потом делайте что хотите.

— Ты чего, Витя, в нашу работу лезешь! – возмутился Болт. – Ты вообще туннели пробивать должен.

— Тебе я ничего не должен, — огрызнулся Витя. – А, вот, если он мне по твоей вине должок не отдаст, ты мне будешь должен. Потом не говори, что не знал. Понял?

Пользуясь интервалом для размышлений о сложной структуре долговых обязательств, Витя оттащил Никона в сторону. Шепотом зачастил:

— Ну что псих, говори где бабло мое зарыто!

— Я не знаю.

— Говори, сука, а то щас сам мозги твои пустые по стене размажу.

В подтверждение намерений передернул затвор автомата.

— Да не знаю я ничего! – возмутился Никон.

Витя уткнул ствол прямо в лоб. А ведь это страшно, когда холодная железяка, из которой вылетают горячие и быстрые шарики, трет тебе переносицу.

— Считаю до трех!

— Эй, Витя, ты б хоть перед камерой долги свои выбивал, — раздраженно проорал Болт. – Два дела сделаешь.

Витя, согласившись, опять вытолкал Никона в кадр. Тот, чувствуя что времени мало, надрывно заспешил:

— Да у тебя в голове такая свалка, что хрен разберешься. Не нашел я ничего!

— Не ори! – прикрикнул Витя.

— А сам-то ты что, тоже не помнишь?

— А ты угадай, — заржал Витя. — Ладно, поживи пока.

Энергично размахивая автоматом, обратился к публике:

– Вы башкой тут думаете? Коины вам кто доставать будет? Косяк, гвоздем и дрожащими пальчиками? Этому еще работы непочатый край, а вы его в расход. Других психов из Мнемонета у нас нету.

Крин уставился на Болта, ожидая решения. Затянувшуюся паузу прервал голос из внешнего мира. Уже другой. Бодрый и жесткий.

— Стойте! Больше не надо никого убивать! Продукты отгружаем. Готовы к переговорам об автономии. Повторяю. Основным условием является сохранение жизни и безопасности. А так же равномерное распределение снабжения.

 

Глава 14.

 

Завывает жестокая вьюга,

Мутит окна седой мороз,

Если жизнь надломилась друга —

Не жалей ты печальных слез.

 

Вмиг омоют с души коросту,

Обезумевшей с юных лет.

И откроется к сердцу доступ,

И прольется небесный свет.

 

Петр Ниденко, статья 117.

 

Подземные коридоры между корпусами, на которые садились коптеры, были разблокированы сразу. Другие корпуса пришлось штурмовать. Охрана быстро ушла, получив приказ извне. Удерживать остатки корпусов проблематично хотя бы потому, что зеков надо чем-то кормить. А сделать это, в сложившихся обстоятельствах, невозможно. Слушать же стервозные голодные вопли — выше сил самого равнодушного стражника.

После того, как первый ажиотаж спал и новое, свободное от электронного и физического контроля общество получило в свое распоряжение необходимые ресурсы, запустились закономерные процессы самоорганизации. Трехтысячному населению Цитадели для выживания был необходим порядок, равномерное и справедливое распределение материальных благ. Некоторым активным, сильным и рискованным понадобилась власть, побольше еды и женщины.

Очередная попытка построить демократию, как обычно, привела к разделению населения на демос и кратос. Со всеми полагающимися последствиями.

В каждом корпусе назначили администрацию. По уже сложившейся за десятилетия схеме, места в совете распределялись путем голосования. Каждый избранный в совет, кроме права избирать гетьмана или генерального секретаря, кому как угодно — от названия суть не меняется — получил обязанности руководящего поста. Когда окончательно дифференцировались службы и ведомства, был объявлен добор на вакантные служебные должности. Перевыборы на том же голосовании решили проводить на первых порах раз в месяц, пока все не устаканится.

Свободная зона обзавелась службами, которые сразу же громко назвали министерствами. Министерства связи и промышленности, внешних и внутренних дел, снабжения, здравоохранения, культуры — быстро пополнили свои ряды необходимыми специалистами и приступили к работе. На первых порах идея свободного и справедливого общества, вбитая за долгие годы пропаганды, зажгла изголодавшиеся сердца. Все старались как можно с большей отдачей отработать дополнительный хлеб.

Очень быстро произошло разделение групп по культурному, идеологическому признаку. И во времена режима надзирателей, в камеры старались селить с учетом личностных особенностей. Сектанты жили преимущественно с сектантами. Граждане с нетрадиционной сексуальной ориентацией — с себе подобными. Националисты и маниакальные приверженцы других идеологий разных толков — отдельно. Воры и бандиты — отдельно. Только совсем неадекватных маньяков расселяли в разные камеры — хоть как-то стабилизировать их в организованных сообществах. Распределением по комнатам занималась экспертная система Мнемонета. Это было обязательной частью программы реабилитации.

Никону показалось очень интересным, что в определенных министерствах оказывались люди с определенными особенностями. Тут уже Мнемонет не участвовал. Все развивалось естественно и непринужденно. Так, почти все гей-сообщество подалось в министерство культуры. В его же подчинении оказался и моментально возникший в женском корпусе большой дом терпимости. Наиболее важное и влиятельное министерство — внутренних и внешних дел держалось на бандитах. Министерство снабжения пополнило свои ряды преимущественно из воров и других, к материальным ценностям неравнодушных.

Никона забрали в министерство здравоохранения. Технари из министерства связи и промышленности сообщили, что серые коробочки, растыканные по стенам, глушат сигнал коинов. Именно поэтому все так легко и вышло. В корпусах, где коробочек не было, всех быстро выключили. Потом, конечно, включили потому, что дольше, чем на несколько часов — нельзя. Могут быть необратимые последствия. Перед Никоном поставили одну задачу – найти способ безопасного удаления коина.

Покинуть Свободную Зону и предаться во власть тюремщиков мог всякий желающий. Владыки Города, вероятно, сделали так для того, чтобы совершенно бескровным путем, постепенно уменьшить число защитников. Князья Цитадели согласились с этим для того, чтобы хоть немного разгрузить перенаселенные корпуса. Желающих пока оказалось немного – некоторые из пожелавших пополнили ряды заложников.

Свидания устраивались на нейтральной территории. После предварительного обыска посетителей охраной периметра. Жителей Цитадели бдительные участники МВВД обыскивали и перед свиданием, и после. Боялись шпионажа и трафика опасных веществ. Дверь в мировую паутину тоже раскрыли, как и прежде. В зоне обитало много фрилансеров, которые приносили казне неплохой доход. Кто ж будет запрещать ломовой лошади вкалывать?

Все утряслось и устаканилось. Цитатель, обзавевшись государством и министерствами, зажила новой размеренной, в меру сытной и ленивой жизнью. Какая, собственно, разница для Города, кто управляет тюрьмой? Все девианты остались на месте. Никуда не разбежались. То, что теперь ничем не стабилизируемые психопаты управляют психопатами и, иногда, их убивают – не так уж и страшно. На снабжение меньше тратить. Власти Города в этом не виноваты. Безумцы сами выбрали свою участь и не дают возможности им помочь. Все либерально и демократично.

Древняя Цитадель, превратившаяся в отдельное вольное княжество посреди огромного невольного Города, стала обрастать страшными слухами и целыми историями. Вряд ли кто-то из горожан завидовал новой непредсказуемой перспективе, свалившейся на изгнанных из Города в неволю безумных страдальцах. Но создавалось впечатление, что мифическое министерство пропаганды очерняет и подтачивает имидж юного государства.

 

***

 

Региональный координатор вышел на связь при первой же возможности. Сразу поинтересовался:

— Почему Вы не покинули зону?

— Как сотрудник Мнемонета, я не имею права покидать территорию.

— Но и с охраной в запертых камерах Вы не сидите.

Никон усмехнулся свежей мысли, блеснувшей вдруг в сознании:

— Я же штрафной сотрудник. Представьте себе: такой я — маргинал. И за стеной теперь прав не имею, и здесь остался полу-узником. Завис на границе двух миров.

— Мы можем Вас выкупить. Вы уже не будете работать в тюрьме. Вернетесь к своим прежним обязанностям.

— Думаю, не получится. Охрану выкупить уже пытались. Никто заложников не отдаст.

— Посмотрим.

Хотелось ли Никону за стену? Сложный вопрос. Очень сложный. Там, в Городе, его ждет любимая, с которой можно будет прогуливаться теплыми, ароматными весенними вечерами по заросшим улицам и паркам. Там, в цепких лапах специалистов Мнемонета, его ждут мягкие завуалированные допросы и сканирование мозга. Здесь его пока никто не трогает. Здесь интересно наблюдать за самоорганизацией и развитием нового маленького государства. Выделять закономерные этапы. Радоваться тому, что даже в среде отвергнутых, много людей, способных научить других быть людьми. Способных убедить безумцев выполнять общие жесткие правила, что так необходимо для выживания в столь стесненных условиях. И пусть это неисправимые грабители, убийцы, насильники и сумасшедшие. Получив шанс на свободу в самом центре электронного гетто, они изо всех сил стараются напрячь в себе остатки рационального.

 

***

 

После того, как сигналы коинов и сотовых вышек заглушили, власть Мнемонета покинула стены Свободной Зоны. Взамен пришла власть лидеров, готовых держать порядок в крепких мозолистых, а возможно и окровавленных руках. Готовых идти на жертвы. Даже самых суровых мер оказалось недостаточно. У Никона начались тяжкие деньки. Мнемонет получил возможность усыплять, оживлять и контролировать неспроста. И некоторых людей посадили за толстые стены с решетками тоже неспроста. До первой волны все еще как-то держались. Потом, вдруг, началось.

Первым, в камеры для буйных и неадекватных, привели шестидесятилетнего мужика. Мужик бешено вращал глазами, выл, изрыгал проклятия, кидался на людей, напряженно скрючив пальцы. Его еле дотащили трое здоровых парней из команды Болта. Все жаловались, что буян чрезмерно силен и они как бы слабеют, когда его держат. Хотели с мистического  страху прибить по дороге, но после споров как лучше это сделать, так и не решились. Лошадиная доза транквилизатора, вогнанная с третьей попытки, дала лишь часть ожидаемого эффекта. Зомби, как окрестили мужика, не сумевшего сообщить свое имя, делал тоже самое, что и раньше, только вяло и медленнее. От этого он стал еще больше похож на живого мертвеца.

Второй привели девушку. У нее приключилось что-то похожее на приступ эпилепсии. С громким воплем рухнула она на пол и извивалась, словно пьяная змея, несколько минут. После успокоилась и затихла. Из глаз, больших и серых, исчезла осмысленность. С языка пропали понятные окружающим слова, сменились причудливым лепетом. Брела она неведомо куда впритирку к стене, вялыми движениями стягивая с себя одежду. Так ее и притащили в камеру: вдоль стенки и полураздетую.

Явился еще и парень, замирая в неестественных позах, общавшийся с галлюцинациями. На вопрос: с кем он разговаривает — ответил совершенно невразумительно:

— Это боги зоны. Они тут жили еще до нас.

Продолжил задавать пустоте странные вопросы, внимательно вслушиваясь в ее ответы:

— Во сколько мне будет? Почему Халит не отвечает?

Нашлась и взбалмошная тетка, пытавшаяся доказать окружающим, что власти Города скоро скинут на Свободную зону атомную бомбу. Привели и Мишу в состоянии безумном, с окровавленными губами.

Министр здравоохранения сначала бегал и суетился, пытаясь поучаствовать в спасении сумасшедших. Когда пациентов стало слишком много – счет пошел на сотни, а единственный доступный транквилизатор закончился – пустил все на самотек. Несчастных лишь сортировали, чтобы они не навредили друг другу и запирали в камеры. Иногда привязывали канатами простыней к кроватям. Все-таки, для некоторых обитателей, Цитадель служила не тюрьмой, а сумасшедшим домом строгого режима.

 

***

 

Вспомнился монастырь. Тоже — своеобразный дом для душевнобольных. Наблюдать за этим было странно и страшно. Раньше человека, шарахающегося от креста, Никон видал только в фильмах про вампиров и другую подобную нечисть. Здесь, в монастыре, где все утыкано крестами, от крестов шарахались многие. Парадокс. И шараханье это очень походило на то, что происходило в фильмах. Взять хотя бы -Валю. Женщина — как женщина. Ничем особенным не выделяется. Полноватая. То веселая и приветливая, то серьезная.

Бывали периоды, особенно, во время волн или в полнолуние, когда Валя менялась до неузнаваемости. Переставала есть. Рыча, хрипя и скуля одновременно, она металась по зданиям и двору, пытаясь совершить какую-нибудь пакость. То льдины и мусор, сгребаемый голыми руками, в окна полетит. То со шваброй за прохожим погонится. Усмирял ее кто либо из монахов. Выходил с огромным крестом и бутылкой святой воды. Бил Валю по лбу и поливал. Все как в тематическом кино.

Никон, возмущенный подобными сценами, поначалу бегал за монахом, бегавшим за Валей, и пытался перекричать рычание страдалицы. Это было сложно. Особенно, когда прыткая Валя, сделав вираж и зайдя в хвост, начинала бегать за самим сердобольным Никоном, пытаясь поразить его подручными средствами. А за ней — уже монах, размахивающий крестом и плещущий ледяную воду. При этом, иногда, Валя кричала очень странные вещи. Среди нечленораздельного рычания пробивались слова, в которых она называла Никона работником ада, прогуливающим службу или заблудшим чертом. Тут уже точно можно смело снимать на камеру. Веселая сцена под названием «Одержимая, монах и ученый» собрала бы много просмотров и веселых комментариев.

Что больше всего Никона удивляло, так это то, что метод работал. Не так конечно, как в фильмах. Святая вода не разъедала кожу и одежду, словно горячая разбавленная серная кислота. Валя не разлагалась и не распадалась на лохмотья. Лишь очень интенсивные прикосновения креста оставляли следы в виде синяков и царапин. Все в пределах нормы. Но вот реакция — очень загадочная. Даже если крест приближался к Вале сзади, и жертва не могла органами чувств обнаружить это приближение — все равно шарахалась. Да так прытко и с такими воплями, словно он раскален добела в печи и жег ей шкуру. Если видимость пыточных орудий могла вызывать условные рефлексы – все по Павлову – результат научения, то реакция на невидимое орудие оказалась, действительно, загадкой. После длительных экзекуций Валя изнемогала и успокаивалась. Конечно, побегай часок – два, да по снегу покатайся, да поори. Тут самый буйный успокоится и отправится в тепло спать на пару суток. Так и происходило.

В конце концов, Никону удалось объяснить, что в двадцать первом веке для таких людей изобретены средства более гуманные, чем тяжелый бронзовый крест и вода на морозе. Евгений привез из Города пакет недешевых лекарств. Валя и ее коллеги по несчастью стали принимать таблетки. Разбитых окон и неожиданных травм стало намного меньше. Шарахаться от креста, конечно, никто не перестал. Когда Никон принялся проводить расследование и выяснять, что было раньше: наказание крестом или реакция на крест — черноризцы клялись, что реакция. Да и объясняли они это просто. Нечистый дух, мол, вселился. В некоторые периоды перехватывает управление над организмом на себя и пытается наделать как можно больше пакостей. Крестные экзекуции, хоть и не изгоняют его, но сильно выматывают. Заставляют все участников шабаша успокоиться успокоиться. Бывали и сеансы экзорцизма, тоже похожие на кино. Только меньше спецэффектов и намного больше текста. Люди в черном часами стояли над несчастными, загнанными людьми и монотонно читали, читали. В результате наблюдений, Никон тоже отметил довольно мощный эффект, который постарался объяснить для себя средствами психологии и психофизиологии. Внушение, нейролингвистическое программирование и тому подобное.

 

***

 

Несмотря на все омрачающие события, в коридорах зоны поселились веселье и оживление. На толстых стенах, кладеных еще самим Иваном Денисовичем, его отцом и дедом, появились грубоватые, но выразительные картины изобретательных художников из министерства культуры. Фигуристые, загорелые женщины, нежащиеся в шезлонгах на лазурных берегах, под теплыми лучами, будили в жителях мимолетную радость и надежду. Сказочные персонажи напоминали всем, что когда-то, давным-давно они были детьми и, на самом деле, таковыми и остались. Простыми и добрыми. Полуфантастические пейзажи уносили вдаль, давая возможность хоть на минуты забыть о кирпичной непроглядности. По коридорам, за приличную плату, гастролировал скрипач, услаждавший сердца граждан новой республики чудесными мотивами.

Из тесных камер вылезли на прогулку столы. За ними потянулись и стулья, вместе с соскучившимися по свободе узниками. Не в камерах же сидеть после революции. Для человека, годами смотревшего в потолок тесной, затхлой вонючей коморки, набитой давно приевшимися рожами ему подобных, каждый дополнительный метр перспективы и новые лица – великая, вдохновляющая радость.

Министерство культуры, в котором завелось несколько креативных энтузиастов, проводило первый шахматный турнир. Отборочный тур был совершенно бесплатным. Когда в каждом корпусе отфильтровались все желающие и способные, запустили круговою систему. Спешить было некуда – каждый играл с каждым. После заполнения всей половины по диагонали большой квадратной таблицы, высчитывался победитель.

Правила ставок простые. Два игрока самостоятельно или при участии желающих делают одинаковые ставки. Тот, кто выигрывает в текущей игре, оставляет свою ставку себе. Половину ставки проигравшего получает победившая сторона, вторая половина идет в призовой фонд корпуса, который распределится потом пропорционально набранным очкам. Какой из четырехглазых фантазеров управления культуры придумал такую хитрую бухгалтерию, для всех осталось секретом. Работала система замечательно. Таким образом, и отбор игрока от корпуса для общего турнира происходит, и сам процесс — живой, напряженный. Азарт подогревается.

В коридорах и залах Икнилатс было весело. Игровая таблица заполнена наполовину — ажиотаж на пределе. Все дружно радеют. Раздаются страстные возгласы: «Лошадью ходи! Слона бей! Идиот, куда ж ты пешку поставил!» Уже выделились сильные игроки, на которых болельщики готовы делать большие ставки. Никон оказался в списке таковых.

 

***

 

Пол коридора третьего этажа корпуса Икнилатс был в крови. Не то, что бы совсем залит, но и пройти так, чтобы не испачкаться, было сложно. Море, песок и выразительные загорелые фигурки постигла та же участь. Кровавыми облаками, озерами, реками заляпало и целые иномирные пейзажи. Лишь на хищных, по сюжету, сказочных персонажах, коричневые пятна смотрелись уместно, словно для подобных случаев их и рисовали.

Вы думали, что шахматы – безопасный вид спорта? Игра, в которой слон или колесница могут убить лошадь. Королева без проблем собственноручно убивает слона или пассажира колесницы. А лошадь одним недлинным прыжком убивает королеву. И все это — ради того, чтобы атаковать или защитить медленного и неповоротливого короля. Убивать опасно, даже на игровом поле. Особенно, если поле стоит не в школе, среди учеников, или во дворе, между скучающими пенсионерами. Особенно, если вокруг поля собрались люди, насильно изолированные от общества, на международном уровне признанного психически больным. Люди, которым не помогли даже эндокринные железы — микросхемы, жестко регулирующие их состояние. В такой обстановке убийство одной фигуристой деревянной королевы может повлечь за собой страдания и гибель людей из мяса и крови.

Королеву поверг Никон. Схватка была суровой и напряженной. Ставки большими — десять литров сахара, пять пачек сигарет и литр самогона с каждой стороны. Взбудораженные болельщики столпились за спинами игроков. Против Никона играл Тема Верин – очкастый дрыщ из двадцать четвертой камеры, которому прочили право отстаивать честь корпуса на турнире Свободой Зоны.

Почему Тема дрожащей рукой поставил ферзя именно на эту клетку? Почему, как только оторвал руку, Никон моментально подловил королеву вилкой и в следующем ходу нагло уничтожил? Вероятнее всего, у Темы была стратегия. Вероятнее всего, он вел дело к неожиданному мату. Он был способен на совершенно оригинальные и очень сильные комбинации. Он даже надрывно пытался перекричать свою группу поддержки, когда та высказывала возмущение происходящим, быстро перерастающее в праведный, ищущий отмщения гнев. Не получилось. Двигать деревянные фигуры по доске — одно, а объяснить вечно голодным людям: почему с доски ушла королева ценой в десять литров сахара – другое. Одним из самых активных в этой страшной толпе оказался дядя Горя.

— Ты, тварь мнемонетовская, ферзя верни!

— Он руку еще не оторвал!

Никон бы и рад вернуть ферзя. Теперь, он даже и проигрышу бы радовался. Да у него тоже были болельщики. Для них этот ферзь тоже оценивался в литрах сахара. И некорректное поведение оппозиционной группы тоже вызывало у них раздражение и гнев.

— Горя, иди в пень! Не хрен было ставить!

— Ты кого послал, Саня!? За слова теперь мне ответишь!

— И отвечу! Тебе, Даня, точно отвечу! Ха-ха.

— И ответишь, чмо!

Горя все больше переходил на личности:

— Да кто вообще пустил эту шестерку буржуйскую в турнир? Он над нами тут месяц назад эксперименты ставил, а теперь в полуфинале за наш сахарок режется!

— Горя, смирись с утратой, — пытался доораться кто-то из религиозных меньшинств.

Сигналом к переходу от слов к драке стала связанная в узел мокрая тряпка грязно-желтого цвета, метко прилетевшая в доску откуда-то из задних рядов.

 

Глава 15.

 

Тревожный сон то и дело прерывали шумы, доносящиеся то с подметаемой пургой улицы, то из копошащихся ночной жизнью коридоров. Только Никон погружался в спасительную дремоту, как очередной неожиданный звук вырывал его из уютного утешающего сна. Один раз, все же, удалось провалиться под поверхность ощущений. Достичь необходимой глубины. Заснуть настолько, чтобы достичь парадоксальной фазы.

Как часто уже бывало, в последнее время, к Никону подошел мальчик. Первый класс, не более. Подошел и уставился своими большими серыми глазами. Открыл рот, пытаясь, что-то сказать. Никон ничего не расслышал. Сам, беззвучно переспросил: «что?». Мальчик повторил фразу. Движения губ были те же. Никон разобрал отдельные звуки, но в слова они никак не клеились. Спросил еще раз: «что ты говоришь?» Мальчик повторил фразу. Опять показалось, что он повторял одно и то же, словно в записи. Те же движения губ, глаз, щек, головы. Никон внимательно всмотрелся в артикуляцию, пытаясь прочитать по губам. Что-то казалось, но опять же, не достигало уровня понятных слов. Лишь одно сложилось из звуков и хорошо легло на картинку. Этим словом оказалось «беги».

Тревожные звуки, несущие в себе менее значимую информацию, опять вырвали сознание на поверхность ощущений. Никон, ворочаясь в вязкой полудреме, опять проклял суетных соседей. После драки, бардака и сумятицы хотелось тишины и покоя. Но в зоне царило беспокойство.

— Эй, псих, как сидится в Свободной Зоне?

Никон не сразу разобрал голос и слова. Когда же опознал в интересующемся Витю, вяло ответил:

— Больше лежится, чем сидится.

— Жопа больше болит или ребра? Ха-ха.

— Душа.

Голос из-за запертой двери стал громче.

— Ха-ха, у психа, душа болит. Сапожник без сапог.

— Поиздеваться пришел?

— Поиздеваются над тобой завтра. Слушок прошел, что какой-то шнырь снаружи бабла подкинул. Болту теперь выгодно думать, что это ты Горю прирезал. Требует твою голову. Он был его человек. Теперь над тобой есть кому поиздеваться.

— Успокоил.

— Я тебя не успокаивать пришел. На волю пойдешь? С головой. Ха-ха.

— Пойду.

— Ну, тогда выходи.

Тихо щелкнул ключ – дверь открылась. Витя вплотную приблизился к Никоновым глазам на втором ярусе своими колючками. Зашептал:

— Только два условия. Ты вытащишь коин у меня и у Михи. И поможешь вспомнить, где я хабар приныкал. Идет?

— А машинку подождать — не судьба?

— Не дадут нам машинку. Мы тут навечно.

Никон хотел было потребовать каких-то гарантий, что после этого он останется живым. Но решил — это пустая трата времени. Обещаниям здесь грош цена. Деваться то все равно некуда.

Оборудование для чтения энграмм находилось в лазарете. Министру здравоохранения Свободной зоны – опальному бывшему начальнику управления здравоохранения Города, оказалось абсолютно по барабану, где должен сидеть Никон. Пустил без проблем. На что рассчитывал Витя, в энграммах которого не смогли найти нужную информацию за год, теперь, было непонятно. Но, что поделаешь? Предпринимать что-то надо.

Витя завалился в уже привычное кресло. Сам натянул на череп серебристую облегающую шапочку с загадочным логотипом Мнемонета. Даже правильно натянул. Закрыл глаза. Никон запустил чтение.

— Все, — открыл глаза Витя через пятнадцать минут.

— Что все!? – удивился Никон.

— Теперь должно быть видно.

— С чего ты взял?

— Некогда разбираться. Я хотел вспомнить. Копируй вон на планшет, пока. А я Миху приведу.

 

***

 

Коин – такая сложная дрянь, что просто так ее не вытащишь. Со стороны – гибкое и упругое, широкое серое колечко, плотно обвивающее сосуд. Казалось бы: разогни — и вытаскивай. А — нифига! Из этого колечка в сосуд проросли тысячи тоненьких ворсинок — щупалец. На них все приборы: Манипуляторы, захватывающие и разбирающие клетки. Сотни анализаторов. Фабрики по производству молекул.

И одевают это колечко куда попало. Кому на сосуд в руке. Кому в ноге. Некоторые, но редко, даже, носят в животе или на шее. У подключенных к пенитенциарному сектору их может быть до пяти штук. В зависимости от массы тела и свойств нервной системы.

Вытащить это колечко человеку с колечком очень сложно. Потому, что все они между собой обмениваются информацией. Даже без подключения к серверу. Вот, один коин, вдруг, потерял контакт с кровью. Его кто-то трогает. А коин другого человека рядом кричит о сосредоточении и концентрации, напряженной работе. Этого достаточно, чтобы погасить всех участников операции и вызвать специальную службу.

Для обрыва связи решили использовать один из глушителей со стены. Никон обмотал оба предплечья, в которых, как он знал было по коину, фольгой. В нагрудный карман робы положил серую коробочку. У Вити коины были тоже в предплечьях и один в ноге. Всего: три штуки. Плюс, микросхема общегражданского паспорта под кожей правого запястья. Министр здравоохранения вызвался помочь – врач все-таки.

Разгибать коин тяжело. Когда его одевают, он гибок и податлив. Входит в тонкий и узкий бескровный разрез под сосуд и сам обвивает его, словно змея. Приживается к абоненту. Стоит его после этого активировать, как становится он подвижным только в некоторых направлениях. Мягко пластичен, повторяя движения сосуда и совершенно жесткий в других случаях. По лекциям на курсах переподготовки Никон помнил что-то про сложную систему замков и память формы. Ворсинки, вросшие в сосуд, держатся за него, как щучьи зубы. Когда под напором дрожащего пинцета коин начинает ломаться, вытаскивать зубастые осколки — крайне муторная работенка. И не знаешь ведь: в каком из этих кусочков система связи. На курсах говорили, что даже при разрушении тела коина, он может сохранить некоторые функции. Как дождевой червь при разделении на части. Мерзкий полуживой паразит, присосавшийся к артерии.

 

***

 

О том, что в одном из подземных переходов ведутся напряженные работы по строительству нового туннеля, в Свободной Зоне знали немногие. И ни к чему это толпе. Меньше знаешь – дольше живешь. А пока живешь, вон, лучше в шахматы играй и радуйся халявному сахарку. Те же, кто настойчиво интересовались, почему штаб МВВД организовали в, специально для этого перекрытом, переходе и тем самым удлинили путь между двумя корпусами, куда-то пропали.

И четыреста метров узкого лаза до станции метро, для жаждущего прелестей свободы узника — не крюк. Но до метро туннель пока не дотянулся. Уперся в стенку какого-то подвала. Здесь устроили промежуточный склад для извлекаемого грунта. А так же холодные, сырые и очень неуютные камеры для опрометчивых граждан Свободной Зоны, решивших, что наступила демократия, дающая право интересоваться планами руководства и теперь батрачивших с утра до утра в туннелях. Здесь же была и дыра на поверхность, которой пользовались лишь избранные. Выходила в старый гараж, из которого и пролегал путь на волю. Для дронов городской полиции задачу охранять гаражи никто не ставил. Людей в охране оказалось мало. Энтузиастов нет, а обеспечивать круглосуточное торчание полицаев вокруг зоны — денег в бюджете не нашлось. За сигналом коинов следили, конечно. Просто так от дыры никто не ушел бы даже с глушителем. Но те, кто уже выходил, старательно экранировались и заземлялись.

От внутренних и внешних посягательств заветную дыру охраняли бойцы Болта. Внутреннюю охрану штаба МВВД пройти оказалось делом простым. Витю, как одного из активных и авторитетных десятников, пропустили даже с двумя шестерками, как были представлены спутники. Болтовские головорезы, среди которых, как на зло, оказался и Крин, говорить о самовольном выходе наотрез отказались. Давай, мол, разрешение совета МВВД и вали на все четыре стороны. То, что за заслуги в захвате туннелей, Витя сам — один из членов этого совета, никого не волновало.

— Мужики! Да нам к шлюхам сходить на часик — и все!

Витя решил давить на жалость и всем понятные потребности.

— Тебе что, в женском корпусе баб мало?! — отмахнулся Крин.

— Да надоели уже. Мужики, понимаете, свободы хочется вдохнуть. И баб нормальных, свободных хочется. Они же и пахнут, даже, по-другому, — вставил услышанное давече от Никона: — Душа болит.

Мужики понимали. Им и самим охота было на волю хоть одним глазком. Только, вот, денег на блудниц не хватало. А грабить снова – быстро вернешься за решетку. Уже не в свободной зоне.

— А сатаниста этого, зачем тянешь? И денег, откуда столько?

— Та это ж сын мой и друг его. Тоже ж мужики.

— Рисковать секретностью прохода можно только по крайней необходимости. Об этом и знают-то только человек двадцать, — принялся рационально рассусоливать Паштет. – Этих твоих теперь тоже в зону пускать нельзя – разболтают.

— Ты вообще, чем думал, когда их сюда вел!? – взъелся Крин.

— Ладно, мужики, скажу всю правду, — зашел с другой стороны Витя, видя, что на жалость не пробьешь. – Есть у меня там схрон. Заначка, значит. Хотите — и вас угощу. Там и на баб хватит, и на ресторан. С нами идем!?

— Витя, ну ты прям как вражеский диверсант, — не терял бдительности Паштет. – Может, тебя купили? Может, ты нас щас в лапы к пентам отведешь.

— А ты, Паштет, не припух?! – наигранно разозлился Витя: – Я в авторитете ходил, когда ты еще в школе мелочь у лохов стрелял. Я банки брал, когда ты сумочки у дамочек выхватывал и драпал как козлик.

Паштет притих. Витин авторитет уверенно давил даже паранояльное начало. Искуситель продолжил затирать Крина:

— Ну шо, Крин, пошли к бабам, а? Я так угощу, шо и Паштету и Сане, вон, хватит. Потом, после нас сходят, а мы посторожим. Тут недалеко. Заземляйся и пошли. Ага!? К бабам!?

Крин колебался. Деньги, еда и бабы — великий соблазн. Из-за страсти к этим вечным, вожделенным ценностям он сюда и попал. Именно этого ему здесь катастрофически и не хватало. Витя знал, что предложить. В конце концов, заветные слова вызвали сладкие воспоминания – в Крине что-то расплавилось. Потекло по желудку, по сердцу, затекло в мозг.

— Да ну на хрен, Крин! – возмутился подозрительный  Паштет. – Разрешение совета…

Как не странно, на Паштета, Крин надавил разумом, а не авторитетом, которого у него было похлеще Витиного:

— Я в совете, Витя в совете. Все — есть у нас разрешение.

Темно серые, теплые бушлаты охранников, без знаков различия выглядели как обычные зимние куртки. Берцы, с напущенными на них штанами, походили на ботинки. Какарды с шапок ушанок звенели в карманах с другими побрякушками и нашивками, на всякий случай. Да, если бы и были эти знаки, редкие полуночные прохожие, кутающие красные, а иногда и побелевшие носы в шарфы, не обратили бы на них ровно никакого внимания — Город охраняет Мнемонет.

Схронов Витя наделал много. Ближайший оказался в получасе ходьбы. В одном из ветхих домов, как раз в хорошей тени, в шестом от угла, в восьмом ряду от асфальта кирпиче, нашлась заначка. А еще на память жалуется. Не густо, но на обещанное хватало. Выдав долю, Витя поинтересовался:

— Ну что, Крин, ты тут кого знаешь в округе?

— Ребята в интернете смотрели, но адресов не помню, — нахмурил напряженно бровь. – Да тут, каждая третья, если задуматься. Все от кошелька зависит.

— Давай, тогда, так. Вот, держи еще для шестерок своих. Выбирайте себе в нете погрудастее. А я этих щеглов к знакомой одной отведу. У ее дочки подруга есть. Идет?

— Мы же вместе договаривались!

— Да четверо многовато будет для тесной квартирки. Все, идем.

Витя подтолкнул молчаливых по его приказу спутников в сторону. Крин хотел было остановить, но троих, как остановишь? Голыми руками никак.

— Так, Витя! Схрон свой поделил — хорошо. Теперь, без шуток, возвращаемся в зону.

Ствол автомата аккуратно поглядывал из-под тряпки на собравшуюся своевольничать троицу. Витя распереживался. Жалостливо зачастил:

— Крин, я свою часть договора выполнил. Выходит, ты меня лохануть решил? Денежки взял и давай, Витя, обратно в зону!?

— Вместе тогда пойдем на хату. Я не хочу потом гадать: попался ты или нет. Тогда дыра уже спалена будет.

— Ну, что ты за людина такая? – возмутился Витя. — Если не вернусь – значит попался. Но я-то обязательно вернусь!

Скрип собственных извилин оказался последним звуком, что Крин услышал этой холодной звездной ночью. А возможно, даже и в этой сумрачной, подчиненной примитивным страстям жизни. Никон очень не хотел думать о нем плохо. Просто было страшно. Так же страшно, как тогда, на торгах перед камерой. Когда жизнь Никона хотели продать за мешки с провиантом. Но тогда, с Крином ничего страшного не произошло. Вероятно из-за серых коробочек-глушителей. Теперь же, он как и предшественники, пытавшиеся причинить вред, зашатался, поник головой и осел на утоптанный тысячью подошв скрипучий ледяной песок.

Глава 16.

Юля шмыгнула в скрипнувшую дверь быстро, мельком лишь взглянув на отворившего. Мрачный Михаил прикрыл дверь. Представился другом Маши.

— Я тебя раньше не видела. Какой-то ты странный, парень, — с порога заметила девушка, — что употребляешь?

Миша хитро ухмыльнулся:

— Кровь девственниц.

— А-ха-ха. Пошутил. Ну ладно, мне, тогда, бояться нечего. Где Машка-то?

— Там, в комнате.

Увидев потрепанную, связанную подругу, с перебинтованной в локте рукой, и ее незадачливую мамашу, Юля полезла в карман. Не успела. Витя с Мишей взяли ее под руки и резво привязали к третьему стулу. Когда в комнату вошел Никон, истерично девушка засмеялась:

— А-ха-ха. Как же быстро Никон Тенко, скатывается по наклонной? С сатанистами кровопийцами и убийцами связался. Женщин насилует. А был же приличный человек! Образованный. Интеллигентный. Образцовый работник Мнемонета. Я как чувствовала, что человек этот двуличный — под пристойной маской скрывается совершенно неожиданный маньяк.

Никон не нашелся, что ответить на быстрый поток страшных обличений. Встреча была неожиданной. Пугающей. Какова вероятность, что после побега из тюрьмы, на квартире у сдавшей Витю за тридцать монет женщины, он сам встретит юную особу, засадившую его за решетку? Тут даже считать не надо. И так понятно, что вероятность стремится к нулю. И тем не менее, вот, прямо перед ним, не во сне, а наяву, сидела комбинаторша. Докомбинировалась. Задал вопрос, давно уже крутившийся на языке:

— Как умер Мартин?

— Так же, как и ты умрешь! – зло ответила Юля.

— Эй, вы знакомы? – влез Витя. – Девочка, ты дядям не груби. Смирной будь. А то будешь жалеть, что про смерть заговорила.

Миша как-то болезненно усмехнулся. Неужели, снова захотелось девичьей крови?

— Я в программе защиты свидетелей. За мной следят. Если я начну бояться и нервничать, сюда быстро приедут большие дяди с автоматами, — огрызнулась девушка.

— Не успеешь испугаться, — облизнулся Миша.

— Да я как тебя, упыря, увидела, так и испугалась. Едут уже.

— Откуда ж, вы, такие стервы беретесь? Шо ж, вы, за людины такие!? – риторически поинтересовался Виктор. – Одна — человека сдала в тюрьму и спала спокойно. Вторая, сопля, огрызается. Вон, Машка только молчит. Поняла уже, куда попала. Ну, да ладно. Если едут, тогда нам пора. Земля вам, как говорится, пухом!

Поднял автомат. Задумчиво прицелился в Юлю.

— С тебя и начнем.

Почувствовав, что пахнет порохом и свинцом, Юля явила припрятанный до поры козырь:

— Эй! Стой! Ты Боряна знаешь?

Кодовая фраза из протокола поручительства заставила руку Виктора опуститься. В мире, где одинокий волк в поле долго не живет, знать сильных Града сего жизненно важно.

— Какого Боряна?

— Того самого.

— Его все знают. И шо?

— Я на него работаю.

— Да ладно. Школота, не сочиняй.

Юля махнула головкой в сторону Никона:

— Вон, этот мнемонетчик с Боряном общался уже. Пусть расскажет.

Никон, обрадовавшись возможности избежать кровопролития и насилия, быстро описал Вите ребят, тыкавших в него шилом.

— А-ха-ха, — опять рассмеялся Витя. – Психа малолетка построила, — посерьезнел, — Ладно. Боряну тогда передашь, что Витя из уважения и солидарности оставил жить трех стерв. И даже ту, — сделал ударение, зло покосившись в сторону предательницы, — что сдала его пентам. Все, Миха, согрелись, покушали, с бабами развлеклись. Бери, что там в холодильнике и из вещей полезного, и уходим. Пусть вон, псих, их потрепанные нервы теперь лечит и тараканов из котелков вытравливает. Ха-ха.

Никон остался. С уходом шумных и опасных гостей в квартиру вернулась тишина. Привязанные к стульям женщины, как только хлопнула дверь и удалились гулкие шаги, тяжело вздохнули – ночные кошмары для них закончились. На требование рассказать правду, в обмен на свободу, Юля выдала серию непечатных слов, включая в нее периодически угрозы и грозные имена их исполнителей. Не добившись ничего полезного, Никон натянул на буйную голову серую серебристую шапочку с изломанной надписью наподобие кроссворда «M(net)mo». Запустил сканирование энграмм. Ночь длинная. И день, возможно, будет. Что-нибудь, да найдется. И на воспитательную работу времени хватит.

 

Энграмма Юлии №1

«Зябко-то как! Даже холодно! Ножки мерзнут. Коленочки мои синие. Плащик нисколечко не греет. Надо было в шубке. Она пушистая. Теплая. Приятно облегает талию и бедра. И шейку с ушками можно спрятать. Не спится этому Володе ранним утром. Художник! Эстет! Запечатлеватель мгновений! Городской пейзаж уже не интересен никому. И голая девочка тоже никому не интересна. А вот голая девочка в центре Города – это номер. Это картина! Синеющая в плащике голая девочка. С шальным от крепкого кофе с коньяком взглядом. Такая вся беззащитная. Замерзшая! Наивная. Невинная. Да, я такая! И это, признаться, возбуждает. Контраст-то какой. Еще теплая девочка — на фоне холодного пасмурного бетона, на фоне кирпича, на фоне металлоконструкций. Всем знакомые места и тут — я! Без купальника! Вот это прикол! Вот все будут удивляться! О, Володя прицелился. Поехали?! Ага. Вот. Плащик холодный долой. На плечико. Ножки шире. Смотрим на дорогу. Да! Теперь присядем. Вот. Теперь на парадный вход. Эй, что это за дядя бежит. Сесюрити!? Володя, там сесюрити бежит. Что? Продолжаем!? Ну, снимай! Ручки шире. Здравствуй, сесюрити! Ай! Осторожнее! Я же — девочка! Руки мыл!? Мы свободные граждане! Имеем право! Не хочу одевать. Он холодный! Мне и так хорошо! Сцена три: обнаженная Юля и облачающий ее полиционер на фоне дома советов. Снято! Не зря мерзла!»

 

Энграмма Юлии №2

«А ведь жить-то невыносимо скучно. Я удивляюсь – как родители мои дожили до своих лет? А дедушки и бабушки? Образование, работа, семья. Скукотища. Ради чего? Ради комфорта? Так он и так всегда есть. Как же скучно и тоскливо! Хоть в петлю лезь. Что делать? Пить уже не хочется. Марафет закончился, да и расход с этим Склерозонетом большой очень. Никаких денег не хватит. Хочется чего-то свеженького и горяченького. Новенького. Пикантненького и насыщенного. Куда податься? Кому отдаться? Кто веселить сегодня будет? Меня! Кто будет греть мою озябшую от неприкаянности душу. Идиоты сопливые надоели. То в большой голове на тощей шее весь потенциал, то — наоборот. Кто их только таких выращивает? Генофонд накрылся медным тазом. Тихо идем ко дну. А те, что постарше — да. Эти еще старой закалки. Эх, ладненько, надо собираться, а то совсем тут завяну и зачахну. Так и напишут на могилке: «Безвременно увядшая от вселенской тоски… Нашла приют в сырой земле… Никто не гладил нежно ее соски… Источник страсти ее… обмелел». Ах-ха-ха. Что за бред!? Вот это эпитафия! Надо будет написать в завещании. И фоточку попикантнее выбрать. Пусть знают, какая несчастная и талантливая, творческая личность гниет у них под ногами!»

 

Энграмма Юлии №3

«Бабушка, хватит меня уже обзывать. Ты так нагло полагаешь, что умнее меня, что даже противно! Ну, вот какая я блудница? Это устаревшая категория. Ах-ха-ха! По современной классификации я — «блядь начинающая». Самая что ни на есть заурядная. Отечественного производства. По поводу недокументированных характеристик — все претензии к производителю. Вон он за монитором спрятался. Ха-ха! Хватит мне уже ставить устаревшую версию прошивки! Где дополнительные функции? Где свобода? Я личность! Требую уважения! Я же тебе не запрещаю разговаривать с нарисованными людьми. Вот! А, если мне хочется поговорить с гостем из галлюцинации – тоже, будь добра, не вмешиваться! Он, хотя бы, на вопросы отвечает! И вообще, ты своих мужиков считай! Хотя, у такой как ты — только нарисованные, наверное, и бывают. Признайся: снятся эротические сны?! Ай! Ты чего дерешься? Бить личность по морде — для образованного человека означает растерять остатки культуры и признать свое варварство. Ай! Да хватит уже! Прическу испортишь! До фейспалма довела! Мама! Неси валерианку. У бабушки баттхерт после холивара приключился! Ах-ха-ха! А у меня он, с вами, скоро перейдет в хроническую форму!»

 

Энграмма Юлии №4

«Ночь. Темно и одиноко. И грустно. И скучно. И спать не хочется. Завтра опять утром в школу. Как все достало уже. Подушка жаркая. И одеяло слишком теплое. Как он? Только ради него и хожу туда. Мельком там, мельком сям. Ноги, прям, мокрые… Какой же он милый! Снится мне каждую ночь. И не обращает на меня вовсе никакого внимания. Нисколечко. Конечно, зачем ему восьмиклассница. Шатается с этой Катькой из десятого Б. Так и хочется подойти и все рассказать. О том, как нам хорошо было вместе. Как он меня обнимал и целовал. Как медленно раздевал… извивалась в его руках. Как он коснулся языком…стонала. Интересно, что Катька скажет, если не говорить, что это сон? Ах! Хорошо! Скользко. Ну давай, Сашенька, поцелуй же меня…какой ты нежный…ласковый… Ниже…еще ниже. Ах! Как приятно. Милый, мой, мальчик. Не останавливайся. Быстрее. Сожми меня крепче. Ах! Быстрее! Гладь! Ласкай! Люби меня одну! Ох! Накрыло волной… понесло. Не отпускай меня. Ах! Плезир! Уносит к звездам. А вот и звезды. Нет мам, ничего. Это я во сне кричала. Сон страшный приснился. Почаще бы такие снились. А, лучше, наяву. Нет, мам. Все хорошо. Я здорова. В школу завтра обязательно пойду»

 

Энграмма Юлии №5

«Грибочки. Грибочечки! Psilocybe semilanceata, говоришь? Колпак свободы или веселушка? А не поганка? Что-то очень похожи. Пробовал? Точно!? Ну да, вижу, что живой. Но странный. Да ладно, шучу. Где набрал? В зоне радиационного заражения? Нет? Не врешь?! Да ладно, шучу я. Ты же на самом деле не такой дурак, каким хочешь казаться. Вон даже псилоцибе от поганки отличаешь. И название запомнил. Ладно, давай, уж. Скушаем немножко. Холодно и дышать тяжело. И мутит немного. Чувак, тыы чееем меееняя накааармил? Ооотравииитель! Отпууустииило. Ты кто? Кто, говоришь? Ангел!? Чувак, ну очнись! Ты его видишь? А, ну тебя. Ну, здравствуй, Ангел! Как дела? А ты бабушку мою знаешь? Не знаешь? Ах-ха-ха. А она, бедняжка, каждый день с тобой разговаривает. На стене нарисовала и разговаривает. Ты уж, будь добр, ответь ей. Хотя бы подмигни со стены. А то каааакто нехорооошо выходит. Она же тоже личность и страдаеееет! Мужика ей надо. Так что будь мужиком. Хорошо?! Ну все, договорились!»

 

Глава 17.

 

Петлявшая безумно и непредсказуемо траектория жизни, вернулась в колею хоть уже и другую, но все же напоминавшую ту прежнюю — наезженную и удобную. Чтобы сделать человека счастливее, надо сначала отобрать у него что либо, а потом вернуть. Абоненты, с которыми работал Никон, были из проблемных, тяжелых и опасных. От них отказались другие полевики. После того, что происходило в тюрьме, это выглядело не такими уж и страшными. Выбравшись с бездорожья — любой, даже разбитой и кривой колее будешь рад. Ездить на работу из дома в пестрых вагонах метро намного приятнее, чем ходить из камеры по мрачным казенным коридорам под присмотром стражников. Да, и еда домашняя — получше баланды будет. Яркие впечатления от Города, еще недавно казавшегося за толстыми стенами древних казематов таким далеким, быстро угасли. В образовавшейся пустоте поселились новые чувства. Переживания, призрачные и аморфные, грызли и глодали сердце. Изловив незваных призраков и покопавшись в их потрохах, Никон обнаружил, что судорожно опасается пристального внимания к своей персоне. Это показалось совершенно нерациональным, после того, как в тюрьме читали его энграммы и каждый шаг фиксировался зоркими видеокамерами. Но свобода такая штука – если уж получил ее немного, то хочется еще больше. Да и следить могли не только с дозорной башни Мнемонета, но и из машины, где тыкают в ребра шилом. Раскрытия подробностей связи Говарда с бандитами добиться так и не удалось.

Просуществовав несколько дней в тяжких раздумьях, Никон попросил Евгения принести ему трофейный глок, надежно спрятанный в одном из тайников, неподалеку от монастыря. Евгений — бывалый курьер, доставил бандероль без задержек. Таскать с собой пистолет, отобранный у регионального координатора, не менее страшно, чем бояться бандитов с шилом. Никон, взвесив все за и против, боялся и таскал. Неудобства от угловатого, но не такого уж и толстого предмета в кармане не идут ни в какое сравнение с неудобством от острого и тонкого предмета, напористо протыкающего тот же карман.

Мартовское солнышко, сдобренное неожиданно прилетевшим из Атлантики влажным циклоном, стало теплее. Город, превратившийся за долгую, суровую зиму в ледяную крепость, заметно согрелся и повеселел. Элеонора, к великой радости Никона, намного опередила подснежники. Этим чудным, завораживающим цветением он и любовался по вечерам, ловя ноздрями тонкие, чарующие ароматы. Чем любовался, взирая на свинцово-тяжелую водную гладь Досифена из-под ясного, как апрельское небо, блестящего в свете заходящего светила, зеркала глаз, цветок, все еще оставалось загадкой.

— Здравствуйте!

Голос девушки показался очень знакомым. Не просто, как слышанный где-то мельком, а словно важный, ценный голос. Никон старался, но никак не умел припомнить, для чего же он важен.

— Можно мы присядем?

Голос парня тоже знаком. До боли. До тошноты. Элеонора опередила, экстренно охлаждающего, мгновенно накалившиеся аксоны Никона, веселым согласием. Парочка расположилась на другом краю лавочки. Заскучав от неспешного колыхания еще помнящих сковывающее дыхание зимы вод, девушка живо протянула руку и заявила:

— Меня Гертруда зовут!

Элеонора автоматически ответила. Завязался разговор. Гертруда возбужденно рассказала, как они совсем недавно засекли большой прогулочный катер на ходу, что нынче большая редкость. Все мечтала о том, как же это романтично с любимым человеком, раскачиваясь на волнах, плыть мимо набережной. Любоваться с палубы на маленьких, ползущих у подножия далеких девятиэтажек людей. На солнце, скатывающееся по чистому синему небу к живущим на западе. На редкие, пережившие нужду посланников суровой зимы деревца. Элеонора охотно подхватила волну. Дополнила яркую, картину красочными штрихами. Даже продекламировала что-то подходящее из своего сборничка. Налюбовавшись вдоволь совместными грезами, девушки притихли. Гертруда спохватилась:

— А это — Дима!

Никону тоже пришлось представиться. Оказалось, что Дима работает в Мнемонете программистом. Розово – голубые, волнующиеся синхронно с чистыми волнами, девичьи грезы смыло с лавочки мутной грязью суровой действительности. Дима поделился переживаниями, связанными с несовершенством ключевых служб. Никон поведал о тяжелом контингенте, с которым доводится работать. Лишь Элеонора, работавшая в привилегированном секторе, разбавила поток проблем струйкой смешных историй.

 

***

 

«Представляете, у меня есть пара абонентов. Жена — еще та истеричка. Хронически всем недовольна и уверена, что муж должен непременно знать все подробности. А муж тихий такой, из чиновников. Жаловался – жаловался. Требовал, чтобы я ее успокоила. Я конечно, пошла на встречу – успокоила, сколько могла. И словами и коином. Но там, наверное, и банкой феназепама не успокоишь. Потом, вдруг, жаловаться перестал. Ну, я рада, что семейная жизнь у людей наладилась и без меня. Через пару месяцев, жена, без всяких досудебных разбирательств, подает иск. Дескать, Мнемонет дал в руки ее мужа пульт управления. Он этим пультом, как только она его допилит до сердцевины, берет ее и выключает в самый вожделенный момент. Так и говорит: достает телефон, нажимает кнопку и все – подъем через час. Стали разбираться. Муж смеется. Пальцем у виска крутит. Говорит, какой еще пульт!? Кто выдал?! Бред сивой кобылы! А эта при упоминании седой лошадки прямо сама вся сереет. А он уже не боится. Ржет над ней, словно она его этим же вечером пополам не распилит. Стали смотреть журналы. Дама действительно отключалась в заявленное время по причине эмоциональной перегрузки. Я ей — про третий закон Ньютона, про саморегуляцию, про нервную систему мужа и светлое будущее. А она кричит, что раньше-то пилила и ничего — пила не ломалась. Привыкла к режиму, и муж привык. А теперь что, слабее стала? Ничего подобного! Троих таких распилю за пятнадцать минут! И так кричит, что видно — действительно распилит. Самое обидное — иск то не против мужа, против нас. Начались суды. Добились изучения телефона мужа – ничегошеньки! Смотрим логи – падать в обмороки перестала. Суд закончился ничем. Но женщина оторвалась по полной. Истерила повсеместно так, и для мужа, наверное, вдохновения не осталось. Мы все терпеливо выдержали. Объяснили ей, наконец, что это не мы. Посоветовали прицепить камеру и зафиксировать действия мужа. Зафиксировала! В итоге! У мужа есть друг – инженер. Еще тот хакер и взломщик. Придумал поэкспериментировать с перегрузками. Навешали красных-желтых-ораньжевых картин по комнатам. В освещение добавили фиолетовых тонов. Экспериментальным путем подобрали тон: пенопласт по стеклу, почти в ультразвуке, плюс низкие инфразвуковые частоты. Вуаля! Ждет, пока жена достаточно возбудится до стандартного режима, в котором может сношать мозг часами. Достает загадочный пульт. Нажимает кнопочку. Запускает свет и звук. Перевозбуждает жену. Коин ее спасает. Все – час тишины и вечер озадаченных взглядов. Взломали дамочку!»

 

***

 

— Очень занимательная история!

Английская речь Говарда произвела эффект хрустальной вазы, прилетевшей в экран телевизора на самом интересном месте. Услышав этот голос, расслабившийся было Никон, опять сжался от напряжения. Боязнь голосов – серьезная проблема.

— Проходил тут мимо, увидел знакомые лица. Решил поздороваться.

Тыкая колючим взглядом в сидящих, вежливо представился, протянув руку Дмитрию.

— Мне знакомо Ваше лицо. Вы, случайно, не работаете в Мнемонете?

— Работаю, — не очень уверенно ответил Дмитрий.

— Как ваша фамилия?

Дмитрий представился. Говард извлек планшет, уставился. Хмыкнув, протянул:

— Вы, наверное, хотели сказать, что работали в Мнемонете? Уволены без возможности восстановления за то, что интересовались работой других отделов. Вы шпион!?

— Очень смешная шутка! – вскочила Гертруда. – Одни параноики уволили, а другие проходу на улице не дают. Пойдем, Дима! Нам пора!

Дмитрий, пользуясь моментом, поспешил за девушкой. Говард резво перегородил путь своей длинной крокодильей тушей. Оглушительно скомандовал:

— Стоять на месте!

В руке у него уже был глок, как близнец похожий на тот, что валялся в кармане у Никона.

— Руки вытащили и вверх!

Дмитрий и Гертруда, действительно, пытались рыться в карманах.

— Теперь осторожно идем вон к той машине.

На Никона и Элеонору никто уже не обращал внимания. Вскочив вслед за всеми, они, словно призраки, наблюдали за происходящим со стороны. Вслед за всеми их понесло попутным ветерком к указанной машине. Как же удивился Никон, когда из машины выскочили друзья Вейдер Юлии, неприятно тыкавшие в прошлом году в него острыми предметами. Хриплый Леша, представший в той же кепке, противно улыбнулся, заметив Никона. Зло прохрипел:

— Здарова, экспериментатор дырявый! Как там зона родная поживает? Слинял – не выдержал?

Достаточно один раз по суровой необходимости перешагнуть барьер, зайти на запретную территорию и все – твой ум уже работает по-другому. Получил новую степень свободы. Призрачные нормы и ограничители уже не сковывают тебя иллюзиями. Однажды, с критическими перегрузками найденный способ решения задачи закрепляется. Становится одной из выигрышных схем поведения. Никон достал пистолет. Тот удобно лег в руку. Часто тренировался целиться из него в монастыре. Дернул затвор. Ему неоднократно говорили, что поднимающий меч – от меча и погибнет. Веря в это, все равно прицелился хриплому в ногу. Тот, еще не успев удивиться, так и упал — улыбаясь. Говард был предельно быстр. Моментально – вот он стоит еще спиной и вдруг уже смотрит на тебя — развернувшись в сторону Никона, выстрелил навскидку от пояса. Никон рухнул. Элеонора прижалась к земле, еще до стрельбы, когда Никон подтолкнул ее к фонарному столбу.

— Все, бросай пушку! Шах и мат. Не в того стрелять начал.

Дмитрия и Гертруду держал на прицеле водитель.

 

***

 

Откуда прилетел снаряд так и не поняли. Или это взорвалась мина? Сложно сообразить. Секунды назад мощная машина шустро вытанцовывала танго между ямами на исковерканной дороге, и вот она, словно заблудившись и устав, уткнулась в дерево на обочине. Музыка кончилась. На смену пришло шипение из-под капота, звон в ушах и разбавляющие его стоны.

В свою дверь Никон выбраться не смог. Ее покорежило и даже вмяло. Стекло опасно торчало внутрь. Соседка слева, ошарашено держащаяся за ушибленную голову, выпускать не собиралась. Неуклюжая, не успела упереться руками в переднее сидение как Никон. Спереди, резко кашляя и хрипя, непослушными руками пыталась отстегнуться Катрин. Водитель, как обычно, ремнем безопасности пренебрег. От серьезных травм его спасли крепкие руки на руле. Как обычно, с восторженным сарказмом, растягивая слова, прокомментировал:

— Вот это въехали!

— Ce que l’enfer? – зачастила Катрин на родном языке. — Сe qui est arrivé.

— Все целые? Крови нет?

Кровь текла только у Никона. Острый кусок пластика из вмятой двери глубоко впился в правое плечо. Теперь, когда контузия прошла, оно начало болеть. Ушибленный локоть тоже. О том, что повреждено еще и правое колено, Никон узнал, когда его вытягивали из машины.

Вернувшись с разведки, водитель, автоматически потирая разбитую бровь и ребра, доложил:

— Странное дело, мальчики и девочки. Похоже на фугас. Видите дерево у дороги срубленное? Там он и стоял.

 

***

 

Когда Никон пришел в себя, Говард, водитель и хриплый лежали у машины. Дмитрий торопливо обыскивал их карманы. Не забыл заглянуть в бардачок и сумки на сидениях.

— Ты зачем стрелять начал?!

Гертруда подбежала к барахтающемуся на земле Никону. Помогла Элеоноре посадить его. Из простреленного плеча под куртку и сквозь сочилась темная кровь.

— Да все правильно он сделал! Тут в машине глушитель есть. И Исоз тормозил. Мог и не успеть. Давайте, внутрь его!

— Нельзя в машину! – запротестовал Никон. – Она на радарах.

— Уже нет.

Хайд сфотографировал номера, посмотрел результаты:

— Раменко Борис Евгеньевич. Не из Мнемонета. Эти полежат тут полчасика, как минимум, если не подохнут. Можно ехать.

Три тела остались лежать на дороге. У одного, из-под наскоро положенной повязки, медленно текла кровь. Суматоха стихла. Никон вдруг остро ощутил, что бывал уже в подобной ситуации. Больнее, чем от раны в плече стало от того, что он опять совершил безумную глупость. Зачем таскать эту пушку с собой? Зачем палить в этого сиплого? Надо было просто поехать с Говардом. А теперь, что? Он, отбывая наказание, опять совершил вооруженное нападение на регионального координатора. Как такое вообще могло повториться? После всех скитаний и страданий он зарекался никогда больше не совершать необдуманных поступков. Куда теперь? Опять в тюрьму? Большая машина бодро урчала мощным двигателем. Уносила беглецов от места преступления. С каждой милей плечо болело все сильнее, а сердце все меньше. Инстинкты, возобладавшие над разумом накануне, опять брали верх.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *