В зоне листопада. Ч_2.Гл:6-10.

LIST_EV

Глава 6.

Путь, проделанный на велосипеде, когда полотно дороги еще зияло выбоинами, и ехать было сподручнее по обочине, теперь казался сказочно иным. Дыры подзанесло снегом. Телега, запряженная семьюдесятью лошадями, катилась по центру, лишь изредка виляя между особенно глубокими кратерами. Мимо проносились холмы, укрытые белой, пушистой периной и, торчащие из оной вороной паутиной на толстых ножках деревья. Евгений, сосредоточенно крутя баранку то влево, то вправо, рассказывал последние новости из жизни Города. Никон же, слушая сбивчивый рассказ в пол уха, скользил пристальным взором по белым, серебримым ранним морозным светом поверхностям.

Двигатель урчит ровно. Удивительно! Как он может работать так на дровах!? Никон сам рубил деревья и обжигал древесный уголь. Помогал засыпать угольную крошку, фракция которой не должна быть меньше абрикосовой косточки в сваренную из пропанового баллона камеру сгорания. Наблюдал, как Евгений разжигает котел и регулирует компрессор, закачивающий в цилиндры угарный газ. И вот, о чудо! Печка едет в Город.

В душе бурлили одновременно тревога и радость. Выбраться из зимнего заточения и заглянуть в такие живые и глубокие очи любимой было мечтой последних сумрачных недель. Попасть в место, где любая из многочисленных камер видеонаблюдения, растыканных по всем углам и, даже, по деревьям может отправить свежую фотографию подозрительного бородача в Министерство внутренних дел, было страшновато. Евгений уверял — если не высовываться из машины — опасность минимальна. Документы редко проверяют. Даже на постах. Никон, балдея в предвкушении долгожданной встречи, поправлял, долженствующую скрыть его личину, мохнатую шапку ушанку и верил.

В Город, сделав небольшой крюк, въехали с юго-запада. Блокпоста, на второстепенной дороге, между многоэтажек не оказалось. Встреча была назначена в последнем письме. Элеонора пообещала сидеть в засаде у одного из самых больших в городе супермаркетов, где Евгений покупал все необходимое.

Все случилось — как и снилось. Девушка оказалась у телеги с дровяным приводом, как только та остановилась. Шустро юркнула в салон. Крепко прижалась к Никону. Вдруг, испуганно отстранившись, с наигранным удивлением воскликнула:

— Ой, дедушка, извините, я наверное не туда попала!

Неловкая тишина взорвалась нервным хохотом.

— А Вам, девушка, кто нужен-то?! – стараясь сквозь смех говорить в нос и с хрипотцой, по-стариковски, проикал Никон.

— Да свидание у меня здесь. Такого: симпатичного, высокого и гладко выбритого шатена, не видали?

Придумать достойный ответ и произнести его подобающим образом Никон не успел. В окно водителя аккуратно постучали. Евгений опустил вручную – стеклоподъемники уже давно не работали. Ледяной воздух, пролившись сквозь щель, принес в теплую и веселую атмосферу салона, грустновато и небрежно брошенные слова:

— Служба безопасности. Инспектор Иван Грузденко. Покажите, пожалуйста, ваши документы.

— Какая служба безопасности? – поинтересовался водитель, дабы не показаться напуганным или растерянным.

— Местная. Сети гипермаркетов Полистор.

— Чем обязаны такому вниманию?

Повод для своей активности, Грузденко измышлял несколько секунд. Старательно заявил:

— Следим за порядком. Кражи участились и ограбления.

— Пожалуйста.

Евгений приложил к стеклу свои права. Инспектор провел сканером.

— Сколько у вас пассажиров?

— Один плюс один равно два! – заявил весело.

— На сканере я вижу только один идентификатор. Девушка. Элеонора Никитична Жилина. Фотография похожа. Второго, который в шапке с бородой, не вижу. Поднесите, пожалуйста, руку ближе к стеклу.

Никон исполнил требование, навалившись на Элеонору, которая стала теперь серьезной и немного бледной.

— Может быть, сломался? Я недавно микроволновкой пользовался. Что-то в руке пекло.

— Может быть. Молчит ваш паспорт. Назовите, пожалуйста, ваше ФИО и дату рождения.

Простая просьба оказалась крайне сложной. Никон задумался. Разрядив напряжение для пассажиров, усугубил оное для инспектора, Евгений:

— А вы покажите, пожалуйста, Ваши ФИО!

— Пожалуйста. Ознакомьтесь.

Грузденко приложил к стеклу бейджик, возвисевший у него на груди. Евгений долго всматривался, после чего бодро заявил:

— Хорошо, Иван Иванович Грузденко, двадцать пятого ноября тысяча девятьсот девяносто девятого года рождения. Спасибо! Нам уже пора ехать.

— Да, мы уже опаздываем, — поддержала Элеонора.

Спешно включил заднюю передачу. Начал пятиться. Инспектор, приклеившийся к стеклу, по привычке, выработанной долгими месяцами однотипной работы, потянулся за машиной. Что-то пытался сказать на ходу. Евгений, вырулив на проезжую, направил телегу к выезду из Города. Зло заметил:

— Снял нас на камеру этот нехороший Грустненко. На ближайшем посту остановят. Надо вылезать и пробираться за окружную пешком.

— А ты?

— А я скажу, что таксовал и вас не знаю.

Расставаться не хотелось. До давящей боли в груди и слез, леденящих блестящими крупинками щеки. Казалось, что мороз и все службы безопасности мира бессильны против крепости обжигающих горячими волнами объятий. Пришлось. Никон еще раз поцеловал, ставшие бесконечно сладкими и пьянящими, именно сейчас, уста. Осторожно, с любовью, окунулся в чистые озерца ставших бесконечно милыми очей.

— Пора, мой милый дед. Пора, — напела сквозь слезы и улыбку Элеонора. — Не рискуй. Скоро снова увидимся.

Оттолкнулась от Никона. Сначала слабо, потом энергичнее. Никон отпустил. Долго созерцал на фоне леденеющих стен контуры удаляющейся, ощутимо теплой, необычайно сильно влекущей к себе изящной фигурки. Когда та скрылась, побрел на Юго-запад, поглядывая на небо сквозь влажную, искажающую созвездия пелену.

 

***

 

Трое догнали из-за угла.

— Никон Тенко? – поинтересовался один из них.

— Нет, — ответил Никон.

— Ваш паспорт не сканируется. Вы задержаны до выяснения личности.

Бежать оказалось тяжело. Тулуп и мохнатая шапка, будучи отличной маскировкой, совершенно не подходили для состязаний в скорости. Да и преследователи оказались весьма прыткими. Когда Никона повели к машине, ему показалось, что на фоне серой стены он заметил еще более серую фигуру Графа. Конечно, ночью все кошки серы. И взбаламученное бессознательное могло подсунуть такую неожиданно болезненную галлюцинацию. Но ведь часто бывает так, что по каким-то неуловимым признакам безошибочно опознаешь в силуэте конкретного человека.

В памяти навсегда осталась глубокая борозда. Контраст между теплым расставанием с любимой и страшной подлостью ее назойливого воздыхателя.

Глава 7.

Михаил хмур и серьезен. Со стороны, иногда, кажется, что он сердит. Не пытается скрыть своих чувств. Смотрит с недоверием и удивлением одновременно. Кажется — широкие глаза, зрачок и радужка которых сливаются в одну большую пропасть, всасывают окружающий мир внутрь, где он переваривается. А то, что не усваивается, выплевывают обратно. И этого, изливающегося обратно, очень много. Встречное движение двух потоков мешает друг другу, создает вязкое трение. Это вызывает у стороннего наблюдателя ощущение непроницаемости, матовости глаз. Так же сердито смотрит и голова с его черного балахона. Вертикальные зрачки, даже, не сверлят — пилят зубастым абразивным диском все перед собой. Небольшие, но острые рожки подчеркивают принадлежность к злому и агрессивному племени. Символы мистического содержания кружат вокруг адской вязью. Картина говорит: «Не трогай меня, я чертовски зол и мстителен. Ненавижу весь мир и готов уничтожить все, что мне помешает» Черный хвост, сережка в левом ухе, пентаграммы перевернутые. Все говорит о том, что Миша нашел духовную опору и поддержку в среде существ, протестующих против самих основ бытия.

Никон наблюдает. Не спешит заводить разговор. Ждет. Времени для этого предостаточно. Впереди годы. А, может быть, и вся недолгая жизнь. Михаил, сдержанно вдохнув, спрашивает:

— Вы вместо Ирины Васильевны?

Никон отвечает утвердительно. Ирину Васильевну выпустили на свободу месяц назад. После того, как диагностировали тяжелую форму синдрома профессионального выгорания. Мнемонет заботится о своих сотрудниках. Даже о тех, кто попал в список должников и осужден на рабство. Ирине Васильевне достаточно было совершить попытку суицида, что осложнено постоянным наблюдением, и все — готово. После пяти лет тяжкой, выматывающей самые длинные нервы работы, она на воле. Если бы один из заключенных абонентов накануне, на протяжении целых трех минут, не грыз в кабинете, прямо перед ней, свои синие вены и не слизывал потом свою красную кровь, возможно, все сложилось бы и по-другому.

— Жалко. Я к ней привык. Хорошая женщина. Добрая.

— Мне тоже жаль, — соглашается Никон.

Михаил, вдруг, произносит твердо, с нажимом:

— Я Вас узнал.

Никон замирает. Перед глазами проносятся всевозможные причины, которые могли бы побудить к такому заявлению. Ничего подходящего пыльная и уставшая база данных памяти не выдает. Никон спрашивает:

— Где?

— В детском саду.

— Когда?

— Зимой.

Никон опять прокручивает хранящиеся в пыльных архивах долговременной памяти кадры. Зима. Детский сад. Неужели? Недавно, еще в той, относительно свободной жизни, он уже вспоминал об этом. Неужели это так?

— С вами был еще такой мужик — с большой дудкой.

Подсказка направляет мысли все по тому же пути. Зима. Детский сад. Дядя с дудочкой. Сомнений быть не может – это тот Миша.

 

***

 

Владимир мягко и грустно улыбается. Словно извиняясь. Он всегда так держится. Спрашивает осторожно, извиняясь, отвечает осторожно, извиняясь. Наверное, в его представлении, именно таким и должен быть йогин. Мягким, смиренным, не способным навредить кому-либо или разозлить. Такова его природа. Люди, обычно, наделяют образ, к которому стремятся своими природными чертами. Такому идеалу проще уподобиться. И представление о нем легче сформировать.

Владимир утверждает, что — как специалист по управлению энергиями, может привести любого человека в спокойное, уравновешенное состояние. Даже человека – который, чудом выбравшись из родного города, стираемого с лица земли смерчем артобстрела, потерял дом и близких людей. Считает это своей миссией — помогать страждущим избавиться от страданий. Искренне и чистосердечно верит, что его знания и опыт могут принести много пользы. Долгие годы провел в медитации и теперь, в суровое время кровопролития, выбрался из нирваны возвращать свои кармические долги в качестве волонтера.

Никон познакомился с йогином в центре помощи переселенцам. Первая встреча прошла интересно. Начальница Владимира — Татьяна — высокая, стройная и очень приветливая молодая женщина. Вылитая модель. Долго рассказывала о том, как их команда работает в больницах, местах компактного расселения, принимает всех нуждающихся здесь – в центре. У нее большой опыт и это чувствуется. Она прагматик. Когда речь от общих вопросов переходит к вопросу о методиках работы, рассказывать берется Владимир.

У Йогина большой арсенал методов. Среди них много телесно ориентированных практик: и медитация на чакрах, и асаны, и чтение мантр. Одним из самых мощных инструментов он считает музыку. Играет на флейте. Согласно его представлению, ноты связаны со специфическими вибрациями чакр. Исполняя специально разработанные еще древними индийскими мудрецами мелодии – раги, можно управлять энергиями. Приводить человека к более совершенному, уравновешенному состоянию.

Супервайзер – психиатр и материалист из Италии осторожно комментирует, выражая скепсис. Беседа о методах плавно превращается в презентацию случаев. Ясное дело – теория без практики мертва. Страшная история Миши йогина впечатляет до глубины его сущности. Он непременно желает помочь ребенку, вкусившему в столь юном возрасте адовость этого жестокого мира. Супервайзер сообщает о том, что наша гуманитарная организация дорожит имиджем и не может под своим именем  оказывать такого рода помощь. Татьяна пытается сгладить углы, разрядить неудобную ситуацию.

 

***

 

Владимир, все-таки, позвонил Никону. Подумав, что хуже уже все равно не будет, тот согласился на эксперимент. Специалист, который не экспериментирует – не учится новому, а значит, теряет квалификацию.

Первое упражнение заключается в том, чтобы проиграть ноты от До к Си. Миша должен внимательно прослушать ноту и ответить, что он чувствует, нравится она ему или не нравится, возможно, выбрать для нее цвет или нарисовать что-либо. Миша, с великим усилием пытаясь сосредоточиться, слушает. Флейта играет громко, с пикантной хрипотцой. Никон отмечает богатый и сложный тембр. Мише До не нравится. Сильно давит. Ре вызывает очень неприятные чувства.

— Блок на свадхистане. Почки, — в полголоса, авторитетно, но опять же, словно извиняясь, поясняет Владимир.

Играет дальше. Ми не вызывает никаких особенных ощущений. К Ноте Фа Миша тоже равнодушен. Слушая Соль, Миша дышит тяжелее, чем обычно. Это ему не нравится.

— Вишуддха тоже заблокирована. Она в консонансе со свадхистаной. Преобразует ее энергии, — комментирует для Никона Владимир.

Продолжает звукоряд. От Ля Миша в восторге. Никон своими глазами видит, как мальчишка расцветает. Улыбается. Кричит, что звук ему очень приятен. Просит поиграть еще. Йогин плавно переходит к терапевтическим процедурам. Начинает опять с Фа, которая безразлична. Постепенно подбирается к удушающей Соль. Сменяет неприятный звук на нравящийся Ля. Наконец — играет долгожданную Си. Миша слушает напряженно. Повиснув взглядом на дядьке с большой дудочкой. Опять тяжело дышит. Супится. Терпит бурные переживания, которые рождает в нем нуарная хрипотца. Вдруг, на тяжелом выдохе, издав нечто похожее на вопль, хватает из коробки масляных карандашей фиолетовый и начинает закрашивать лист. Красит с усилием, громко сопя и ерзая ножками. Создается впечатление, что еще чуть-чуть — и он начнет грызть этот лист вместе со столом. Когда белого не остается, просит следующий. Красит еще вожделеннее. Половины карандаша уже нет. Третий лист постигает судьба предыдущих. Фиолетовый почти закончился. Побледневший от напряжения Миша бросает карандаш на стол и хватает из коробки черный. Принимается закрашивать центр уже фиолетового листа. Начертив везде большие жирные квадраты, успокаивается. Выдыхает. Кладет отяжелевшую головку на руки. Закрывает глаза.

Йогин, сам не ожидавший такой бурной реакции, осторожно, опять с извиняющимися нотками в голосе, спрашивает:

— Видишь, как с анахаты через вишуддху в сахасрару пробило? Фиолетовый – цвет сахасрары.

— Пробило, — соглашается Никон. – Напряжение огромное.

 

***

 

— Кто позволил вам проводить эксперименты над детьми в детском саду!?

Катрин искренне негодует. Разговор со старшим воспитателем, усомнившимся в компетентности сотрудников,  привел ее в ужас. Доброе имя благотворительной организации под угрозой.

— Это был сеанс арт-терапии, — пытается объяснить Никон. – При работе с детьми – распространенная практика.

— Но ведь это проводил человек без специального образования. Человек, который возомнил себя йогом и предлагает всем странные, бесполезные практики.

— Результат есть? – задает риторический вопрос Никон.

— Результат Вам очень не понравится, — с трудом сдерживаясь, отвечает Катрин.

 

***

 

— Что ж вы ушли тогда? – спрашивает Миша дрожащим голосом. – Это вы во всем виноваты. Никто больше не знал, что делать. Только этот — с дудочкой. Мне же становилось намного легче. Словно расплавленный свинец из меня выливался. Вы знаете, как это — когда у тебя внутри расплавленный свинец? Когда он выжигает изнутри все. Когда терпишь — терпишь, а потом очнешься и не помнишь, что ты творил. А окружающие говорят, что трое мужиков не могли тебя обезвредить. Что разбиты стекла и лица. Что поломана мебель. И вокруг все в крови.

Михаил со всей силы бъет рукой по столу. Еще раз. От боли начинает плакать:

— Будьте вы все прокляты! Сволочи!

Мечась вскакивает, выкрикивает в сторону двери:

— Уведите меня отсюда!

 

***

 

Диагноз пугает своей краткостью:

«Абонент номер 328148367 включен в группу тяжких преступлений. Особо опасен и непредсказуем. Диссоциативное расстройство личности»

Анамнез исполнен страшных подробностей.

 

Из переписки Миши №1

Оля: Выходит, ты считаешь, что есть Бог и осмысленно становишься на сторону Люцифера?

Миша: Да. Именно так.

Оля: Какой в этом смысл? Ведь добро всегда побеждает зло.

Миша: Я не просил создавать меня. Мне не нравится то, что он со мной сделал. Это не было добром.

Оля: Никто не просил.

Миша: Многие были созданы более благополучными.

Оля: Ты же родился не уродом, не калекой. Почему бы не быть благодарным, хотя бы за это?

Миша: В этой жизни я пережил столько боли, что уже не могу быть благодарным за это.

Оля: И, что тебе может дать Люцифер?

Миша: Этот Демиург мне нравится больше. Он потребовал свободы для себя. Он может дать свободу союзникам. Каждый имеет право жить, как пожелает.

Оля: Ты не боишься, что он тебя обманет? Ведь его называют отцом лжи.

Миша: Так говорят лжецы. Очерняют его образ. На самом деле, Люцифер переводится как светоносный. Это истинный бог, пытающийся восстановить справедливость. Взять то, что принадлежит ему по праву.

 

Энграмма Миши №1

«Получай сука! Думал, против некроманта поможет твой хилый хилл? Прайст несчастный. Всех уничтожу! Ничто не устоит против армии тьмы. Наши мертвые орды идут за вами! Из ада! Пентаграммы на наших знаменах! Руби моя нежить. Всех руби! Пей их кровь! Сотрем даже память вашу из этого мира! Будете дымиться на полях сражений. Блин, кастует, урод щит какой-то! Выжил! Ненавижу! А это кто там скачет? С топором. Сейчас и тебя сломаем! Как тебе армия тьмы??!! Живучая!? А ты сейчас умрешь. Вот тебе Стрела хаоса. Вот еще одна! Пламя небытия! Капкан душ! Проклятие вурдалака! Сосем кровь. Тает жизнь. Быстро! А у меня растет! Вкусненько! Ха-ха. Вот сейчас и ты станешь моим зомби! Будешь махать за меня своим топориком! Все, пошел в бой! Вот, на дружка своего! Что, хорошо, теперь рубится!? Лбломись, прайст! Щас и ты моим станешь! Все, готовы нубы! Утро уже. Глаза вытекают. Моск кипит. Не зря ночь прошла. Уровень поднял. Эльфийку эту обосрал и на кладбище запер. Дура тупожопая. Таких — только что и — троллить. И трахать. Сидит теперь дома, сопли шоколадом заедает. Или в ванную поперлась клитор с горя гладить. Ах-ха-ха! Прайстика с его паладином на кладбище пару раз отправил. Ха-ха. Как романтично. Два недокавалера прискакали защищать даму сердца и порубили друг друга. Я крут! Трепещите, ублюдки!»

 

Энграмма Миши №2

«Как же тянет к этой Инне Викторовне! А она все Стеценко да Стеценко! Надо этого Стеценка будет прибить как-нибудь. Кирпичиком по светлой головке. Чтоб знал, говно! Может, тогда Инка добрее станет. Сиськи у нее какие! Так и впился бы! До крови! А то — тройки одни лепит. Кирпичиком с крыши? Или лучше вечером. По темному. У подъезда. Шило в инструментах взять. И в жопу ему вонзить. И еще раз. А? Да просто задумался… Нет, хорошо выспался. Пестик? Ну это…у растений такая штучка. Тебя бы за пестик сочный ухватить! Это…да! Женский…этот. Ну да, этот…орган! Да, орган! Да это ты, Стеценко, только об этом и думаешь! Урод, проклятый! Ненавижу! Говнюк мамочкин! Ну почему — тройка?! Я же ответил! Блин! Пацаны, отвалите по-хорошему! Вот бы головой о стену сейчас одного приложить, чтобы коридор кровью залило! Другие разбегутся. Ты чего, урод, руки распускаешь?! Толпой не честно! Один на один давай! И пойдем! За парашу. Идем! И идем! Ну что!? Пришли. Вот и молись теперь, урод! Нет! Я ничего не делал. Руки в крови!!?? Это не моЯ! Я ничего не делал! Это не Я! Кто мертвый!? Идите на хрен все! Отпустите! Больно! Получи, урод! Ай! Куда вы меня тащите!? Какой директор!? Эвелина Петровна!? Какая психушка?! Вы что с ума все тут сошли??!!»

 

 

Глава 8.

 

Никон не ожидал увидеть их здесь. Да, они почему-то присутствовали на суде. Сидели тихонько, в уголку, изредка перешептываясь. Никон заметил их не сразу. Но увидев, периодически ощущал на себе неотрывный внимательный взгляд в потоке других, совершенно разнообразных взглядов, веявших пестрым сквозняком из многолюдного зала.

Как и тогда, они пришли извиниться. Бывают же такие люди, которым всегда надо перед кем-то извиниться. Словно для них это смысл жизни – выпросить чье-то прощение. Может быть, они сами не умеют прощать и, от того, думают, что и другие не могут их простить? А, может быть, они не умеют прощать себя и поэтому им необходимо прощение со стороны? Воспитание такое? Как бы там ни было – это люди хорошие. Надежные. Страх перед чувством вины запрещает им делать зло.

Явились мрачны. Оба. Даже мрачнее, чем тогда еще, в другой жизни. Сложно даже определить, кто из них мрачнее — Берестов или монахиня. Принесли с собой много вкусной снеди. Робко выложили на стол. Объяснили наперебой:

— Мы пришли просить прощения за Юлю.

— Простите нас, пожалуйста.

— Мы уговаривали, ее как могли.

— Доказывали, что это бесчестно и низко.

— Она не понимает. Понимаете?! Не понимает!

— У этого поколения совершенно нет совести!

— Оно не различает добра и зла.

— Не чувствует чужого страдания.

— Они родились с изуродованной, поломанной душой.

— Не вините ее, пожалуйста!

Никон молчал. Стало тяжело. Очень горько смотреть и слушать этих стариков. Несчастных, деморализованных. Ежесекундно осознающих сейчас и повторяющих вслух чужому человеку, что их потомство уродливо и безумно. Как же это мучительно — вот так признавать, что чаяния и надежды, ради которых положена жизнь, в ближайшей перспективе обернулись горем и бесчестием. Не в силах терпеть накала боли, Никон отвлекся, вообразил  эти лица в иной сцене.

Вот, еще моложавый Берестов, с восторгом взирает на маленький сверток, что держит в руках невестка. Осторожно, стараясь не нагрубить толстым пальцем, приподнимает конверт. Любуется долгожданной внучкой. В голове профессора уже мелькают кадры будущих успехов третьего поколения. Золотая медаль. Хорошая профессия и работа. Образцовая семья. Все будет лучше, добрее и светлее, чем было у них. Потомство должно быть совершеннее предков. Иначе, зачем тогда стараться? Зачем вкладывать в него душу?

А вот, молодая еще монахиня. Еще даже и не монахиня вовсе — преподаватель. Как же дочка похожа на нее. Те же живые, подвижные глаза. Тот же нервный рот. Напряженная и подвижная, как красная расплавленная медь, красота. Кричит на Берестова: осторожнее! Всматривается во внучкино личико. Розовое, хаотично вращающее по перспективе большими серыми глазищами. Корчащее гримасы. Растягивающее пухленькие губки в оживленной, кажущейся приветливой улыбке. Монахиня ищет дочкины черты и находит. Да, больше похожа на дочку. Наша порода.

Берестов задается вопросом глобальным и сейчас, особенно распространенным и актуальным:

— Что же теперь делать?! Какая же это несправедливость! Невиновного человека посадить в тюрьму.

Монахиня усугубляет надрыв:

— Ложное обвинение – это же страшнейший грех. Это же преступление против истины и любви. Как отмыться-то теперь!?

— А что люди скажут!? Выкормили монстра!

— Я же каждый день за нее молюсь! И за Вас молиться теперь буду. И вы молитесь. Мы все исправим!

Берестов отмахивается от непонятного для него варианта спасения:

— Да что молитвы твои!? Тут доказательства нужны. Надо к вашему начальству идти. Это же вопиющая ошибка!

Никону опять тяжело. Эта парочка начинает злить. Создается впечатление, что они пришли на сеанс групповой психотерапии. И здесь нашли, достали. Нет. Ему это тоже необходимо. От того и злит. Адски горько чувствовать обнаженную боль. Ведь он подавил ее. Заглушил, забил, изгнал за границы сознания. Попытался уснуть сумрачным сном на три года. Думать хотел потом. Эта боль гложет теперь изнутри. Каждый день отгрызает по маленькому кусочку серого вещества и ежесекундно конвульсирующей мышцы.

Никон пытается перекричать причитающих:

— Она инструмент в чужих руках. Мы бессильны, что-либо изменить.

— Да! Да! – восклицает Берестов. – И я так говорил! Ее используют злые люди.

— Мы никогда не бываем бессильны! – восклицает монахиня. – Наша сила — в терпении и надежде. В нас сокрыта великая сила, которую усыпили те, для кого она опасна. Надо проснуться.

— Опять ты со своими проповедями! Да, что за мечтатели. А я все думаю, в кого внучка пошла?

— И пошла! Она сильная! Только заблудилась. Все еще исправится. Иначе нельзя!

Уходят с еще большим чувством вины, чем пришли. Разбудили убаюканные ледяной зимой переживания. Глотнули горечи, выпавшей в мерзлый осадок и растопленной теперь неловким движением ищущей души. А, может быть, так и надо? Не вечно же носить в себе этот яд, потихоньку отравляющий. Надо же что-то делать…

 

Глава 9.

 

Этому посетителю Никон не радовался вовсе. Граф, он же — Гриф явился в хорошем настроении. С удовольствием упивался контрастом. Он весь такой — лощеный и успешный молодой человек. А напротив него сидит неудачник. За несколько месяцев скатившийся, почти с его, Графа уровня к самому днищу социального бытия. Болезненному, гниющему и зловонному. Такому теперь посочувствовать можно и пожалеть иронично. Такой теперь — и не конкурент вовсе. Не игрок на поле желанного девичьего сердца.

— Здравствуйте, Никон Тенко!

— И Вам не хворать!

Никон ответил расхожей в новом обществе фразой, стараясь вложить в нее максимум иронии из возможной.

— Вы изменились. Адаптировались к новым условиям существования.

— Слава Богу, не жалуюсь! А вот Вы нисколько не изменились.

— Да, я верен себе.

Влюбленный в себя человек только себе и может быть верен, промелькнуло в голове у Никона. Для сохранения контроля над беседой, спросил:

— Что на воле новенького?

— Новостей вам здесь не показывают?

Вот, что же за людина такая, подумалось, про себя, Никону словами Виктора! Решил — выражать такие эмоции вслух еще рано. Принялся зондировать почву на предмет причастности Грифа к его поимке.

— А Вы как думали? Здесь условия очень суровые. И врагу не пожелаешь. Если в этом городе и есть Ад, то он здесь.

— Мда, сочувствую. Видите, куда могут завести человека ошибки.

— Чьи ошибки?

Вопрос глупый совершенно. Понятно чьи. Но, если хочешь добиться поставленной цели, не зазорно и дураком прикинуться. Возможность обсудить подробнее чужие огрехи Графа весьма обрадовала. Оживился:

— Наверное, Ваши. Или нападение на абонентку и регионального координатора вы ошибками не считаете?

— Как ни странно, но после этого я оставался на свободе.

— Для преступника попасть в тюрьму — дело времени.

Вот же гнида! Издевается! Сдерживаться все сложнее и сложнее. Никону очень захотелось вцепиться в горло этому холеному моральному уроду. И душить, душить. Смотреть в его глаза, наполненные ужасом. Вот это будет контраст! Секунду назад самовлюбленно, свысока издевался. И вдруг — корчится на грязном пыльном полу. Да, теперь он мог вытворить и такое. Опять заставил себя сдержаться, улыбнулся:

— Закономерно. Про уголовный кодекс и тюрьму — это понятно. Вот интересно, а куда попадают люди, совершившие преступление против совести?

— Что вы имеете в виду?

Осторожный Гриф тоже не боялся показаться неумным собеседником.

— Ну, вот, к примеру. Если, друг моего друга – мой друг. Этот друг друга скрывается от полиции. А я беру — и этого друга друга сдаю. Ведь это же выходит — предать друга. Куда должен попасть человек, совершивший преступление против совести — предавший друга.

— Это как-то сложно Вы сформулировали, — нахмурился Граф, более теперь походящий на Грифа. — Если человек скрывается от полиции — значит он преступник. Опасен для общества, – затянул нудятину. — Способен причинить людям вред. Как законопослушные граждане, мы обязаны помочь ему попасть в такие условия, где он сможет исправиться. Переосмыслить свои ошибки. Иначе, потом будем чувствовать вину от того, что не сделали это вовремя. Ради общего блага надо уметь жертвовать и дружбой.

Он что, подонок, пытается мне объяснить, почему сдал меня? Никон опять еле сдержался. С кем поведешься — от того и наберешься. До тюрьмы проблем с самоконтролем и разговорами с неприятными людьми не возникало.

— То есть, закон для вас важнее дружбы?

— Таковы требования нашего общества.

Никон промолчал. Тишина затянула пространство между собеседниками паутинистым пологом. Порвать его стоило некоторых усилий.

— Вообще, я пришел поговорить об Элеоноре.

Опять тишина. Никон заметил, что его молчание доставляет Графу некоторый дискомфорт. Возможно, такое молчание противоречило этикету. Как же страшен человек, испытывающий дискомфорт от мелочей, и вовсе не испытывающий оного от собственных вопиющих преступлений.

— Она достойна большего…

— Чем что?

«Чем ты, опустившийся зек!» Никон представил Графа, произносящего такое — внутренне рассмеялся. Нет, на прямую открытую грубость такой человек не способен. Как говорят некоторые, он ссыт. Вот на завуалированную окольную подлость. Так, чтобы сделать все чужими руками, а самому остаться в стороне чистеньким и, как бы, и ни при чем – это да. Это его метод. Такой человек способен уничтожить тысячи, запустив в них ракету. И совершенно не способен даже ударить, глядя человеку в глаза. Мягко стелет — да кости ломит.

— Чем…ожидание…эээ…связь с человеком, потерявшим доверие общества. Она молода. Ей нужны возможности и стабильность. Я хотел сказать, что, если Вы по-настоящему испытываете к ней теплые чувства, то должны понять…

Вот ключевые слова, подумал Никон: «теплые чувства». Мягко стелет. Вежлив и учтив. Не холоден и не горяч. Как же противно! Вцепился, как пиявка. Никон перебил тяжко высераемую сквозь фильеру норм этикета подлую мысль:

— Вы хотите сказать, что ей нужен человек как Вы?

— Ну, можно и так сказать.

— Это Вы так решили или она?

— До того, как Вы вмешались в нашу жизнь, она тоже так думала.

Никон промолчал опять. Пусть эти слова повисят в воздухе. Пусть сам попытается понять, что только что сказал. Похоже, автор не понял. В стремлении манипулировать людьми в корыстных целях, логика этого человека, вероятно, претерпела ужасные деформации. Лжец, обманывающий других, в конце концов, начинает обманывать и себя. Сам теряет возможность понимать истину. Разум, подчиненный страстям, задыхается и извращается.

— Очень хотелось бы, чтобы Вы сделали выводы, — Граф замялся. – Вы должны понять, что судьба Элеоноры важнее Вашей эээ… жизни. Если вы сами не прекратите это… Найдутся способы…

Никон возвращался в камеру в очень взбудораженном состоянии. Все размышлял: какие, на хрен, еще способы??!!

 

Глава 10.

 

Мысль о том, что Виктор и Михаил — отец и сын, закралась в сознание Никона, когда он сопоставил ряд фактов, так и просившихся, чтобы их рассмотрели в одной системе. Отчество Михаила – Викторович. Возраст подходящий. Есть некоторая схожесть характеров.

Коин позволяет секвенировать ДНК за несколько дней. Его молекулярные машины захватывают клетку, выдирают из бедняжки хромосомы, после чего, быстренько сканируют последовательности нуклеотидов. Стандартная процедура при внесении нового абонента в базу данных Мнемонета.

Запрос генетической экспертизы — дело сложное. Для обоснования нужны весомые аргументы. Информация, которую экспертная система Мнемонета широко использует для своих нужд, для простых работников почти не доступна.

О сравнении генетического кода Виктора и Михаила ходатайствовало начальство.

Все получилось банально и глупо. Никон старался утаить свое предположение. Не хотел навредить этим и так покалеченным жизнью людям. Один раз, совершенно тихо и невзначай, он поинтересовался у Михаила, как бы тот отнесся к тому, что здесь, в соседнем корпусе, находится его отец. Михаил посчитал это злой шуткой и опять высыпал на Никона кучу проклятий. Однако, эта идея не скрылась от всеслышащего уха. Анализ голоса показал, что она значима для произнесшего. Сепаратор отобрал слова в категорию «важно» и уже через неделю главный по тюрьме задал прямой вопрос, на который Никон не смог ответить ни утвердительно, ни отрицательно.

Сравнение показало, что предположение верно. Поди, пойми: хорошая это новость или плохая? Для одних сулит выгоду. Для других — переживания и душевную боль. Угрызения совести. Никону ничего не оставалось, как сообщить родственникам, по совершенно удивительному стечению обстоятельств, оказавшимся в одной тюрьме, правду. Виктор отреагировал бурно:

— Ты что мелешь, сволочь? Какой, на хрен, сын! Ты мне, людина бестолковая, лучше жену тут подыщи. Потребуй у главного, пусть ко мне в камеру посадят ту тварь, что сдала меня бессовестно. Тогда, может, я хорошо и подумаю. Поднатужусь и вспомню, где ништяки честно награбленные зарыты. Сына он мне нашел. Ты что, фильмов индийских насмотрелся? Или это главный, перед пенсией, из ума выживать начал и, вместе со старушкой своей, за слезным кино залипает?

— Это правда. Мнемонет сделал генетическую экспертизу. Этот парень — действительно Ваш сын, — настаивал Никон

— Иди в пень со своей лапшой! Да что ты за людина такая? Над узником издеваешься. Сам жри! Понял?!

 

***

 

Михаил, недоверие к окружающим которого оказалось еще развитее, чем у отца, воспринял новость схожим образом:

— Дурная шутка. Этого не может быть потому, что мой отец воевал на другой стороне. Если ему, где и сидеть то — там. Или лежать…

Махнул рукой в неопределенном направлении. Скривился, зажмурился. Медленно, с напряжением начертил в воздухе, перед собой, носом дугу. Напоминание об отце дохнуло на него смесью могильной сырости и гари. Разъело хрупкую и шаткую конструкцию саморегуляции.

— Генетическая экспертиза Мнемонета пока…

Никон не успел договорить.

— Да идите вы на хрен со своим Мнемонетом! – завопил Михаил.

Ударил сжатым кулаком по столу. Скорчился от боли и злости. Уткнулся головой в целую еще ладонь. Да тут и экспертиз никаких не надо, подумал Никон про себя. Яблоко, хоть внешне на яблоню и не похоже, но это только ягодки. Будут потом и деревца. Поймал себя на сумбурной мешанине пословиц. Невольно, от нервного напряжения, ухмыльнулся. Раньше бы себе такого не позволил.

— Что ты лыбишься, урод!? Шутка удалась!?

Михаил попытался вскочить со стула, чтобы дотянуться рукой до Никона. Сработала защитная стабилизация. Коин сектора тяжких преступлений в автоматическом режиме определяет опасные состояния и жестко тормозит нервную систему. Михаил осел на стуле, так и не успев полностью от него оторваться. Опять уткнулся лбом в тыльную сторону ладони.

— Я не шучу. Это правда, — стараясь не показать собственного раздражения, ответил Никон.

 

***
Когда речь зашла о сыне Виктора во второй раз, тот, после некоторых размышлений, предложением Никона показать фотографию, заинтересовался. Долго рассматривал, под всеми углами, планшет. Морщил нос, чесал небритую челюсть и макушку. В конце концов выдал:

— На мамку похож. Те же глаза шальные. И нос. Ох, глаза шальные, — задумался, выдал очередную пошлость: — Знаешь, псих, какие у нее были глаза шальные, когда она кончала?! – рассмеялся. – Ах-ха-ха! Мне самому страшно делалось.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *